— Ты все разрушил, ты все отобрал, всем сделал плохо, Тимур плачет, он, он плачет. А Матвей, ты Матвея отца лишил.
— Я не изменял тебе.
— Не ври, не ври, — вскрикнула Есения, и Матвей закряхтел. Она тут же понизила голос до шёпота. — Я все видела. Я слышала, как ты разговаривал со своим этим Аликом. Он меня бесит. Он плохой человек. Мне не нравится, что он постоянно ошивается где-то рядом. Он нехороший.
— Его больше не будет.
— И это твоя, это твоя…"
"— Она уволена. Записи камер наблюдения из кабинета у меня на домашнем ноуте, я все тебе покажу.
Ничего не было. Я просто не знал, как тебе объяснить, что я не могу с тобой нигде появляться не из-за того, что меня что-то не устраивает или я что-то хотел поменять, я не мог с тобой нигде появиться, потому что мне было страшно.
— Не ври, не ври, — снова всхлипнула Есения, и я сделал шаг вперёд, перехватил её, обнял за плечи, прижал к себе. Матвей ещё активней закряхтел. Мне показалось как будто бы пружина, которая сжималась на протяжении очень долгого времени в один момент лопнула.
Есения уткнулась мне в плечо лицом, тяжело задышала. Так, словно бы за ней гнались волки.
— Какой же ты, какой же ты… Ненавижу тебя.
— Да я знаю, я знаю, я все разрушил, я все испортил, я один во всем виноват, и Тимур не заслуживает того, что у него отберут мать.
— Как же я тебя ненавижу за то, что больно, за то, что страшно.
— Чего ты боишься?
— Всего, что ты отберёшь детей.
— Я не могу отобрать у тебя детей. Я, наоборот, скорее отдам тебе их, если тебе от этого будет счастье, если дети останутся с тобой и ты будешь прежней, я отдам тебе детей.
— Ну ты же…
— Мне тоже было страшно, и я не знал, как иначе объяснить, что происходило в моей жизни во время беременности. У тебя детей я никогда бы не рискнул отобрать, потому что столько лет прошло, а Тимур помнит почти все. Рассказывает бабушке о том, как вы строили косую аллею. И у него на аватарке на телефоне стоит фотка, где вы со скалодрома оба в шлемах. Я не смог бы ничего сделать, не отобрал бы никогда в жизни Есения, просто поверь мне, поверь мне и прости…
Еся закусила губы.
Тяжело задышала, а сердце у неё билось громко так, что я все слышал. Все слышал, все понимал, ей было страшно, ей было больно, она боялась не только за себя, она боялась за детей, и у неё не было различия чужой это ребёнок или родной.
— Знал бы ты, как я тебя ненавижу, — всхлипнула она и, оттолкнувшись от меня, развернулась и медленно пошла в направлении дома.
