Сейчас на операции по удалению, а руку будут оперировать позже.
Боже…
Сердце в груди будто кто-то в кулак сжал. А если бы… О нет, не стану думать о худшем. Пусть он скорее поправится, Господи! А я буду рядом.
— Я знаю, кто это сделал, — говорю мрачно. — Это не случайность.
Яна охает, Шевцов хмурится, продолжая вести машину. А во мне закипает такая ненависть, которой можно ошпарить, испепелить лишь через взгляд. Я бы этой суке сейчас шею свернула, не моргнув. Собственными руками задавила бы.
— Позвоню в полицию, пусть подъедут в больницу, — сообщает Алексей, и дальше мы едем молча.
Перед зданием больницы меня снова накрывает паникой. А вдруг во время операции что-то пошло не так? Ему же орган удаляют. Кровотечение, реакция на наркоз и тому подобное.
Мне страшно, но я сжимаю кулаки и иду к ступеням ко входу. Яна и Алексей идут рядом.
Мы поднимаемся на лифте на четвертый этаж. Хирургия. Шевцов уверенно шагает в конец коридора, а я за ним. Возле одной из дверей вижу родителей Егора. Мама в слезах, отец хмурится.
— Здравствуй, Юля, — говорит он, а мать только кивает.
— Операция ещё идёт? — спрашивает Шевцов, Вертинский старший даёт ему утвердительный ответ.
Мы все замираем в безмолвии. Каждый в своих мыслях. Застываем как мухи в янтаре в своём гнетущем беспокойстве. Я молюсь про себя своими словами, другими попросту не умею. Но обязательно, обязательно выучу! И в церковь пойду. Только бы Бог вернул мне моего Егора.
Я отхожу к окну и упираюсь лбом в прохладное стекло.
Смотрю на больничный двор, вспоминая, как сидела тут на лавочке, наблюдая за тем, как ветер гонит рябь по талым лужам. Егор не будет один.
Сейчас там внизу зелено и красиво. Мы будем сидеть вон на той лавочке, когда он будет восстанавливаться, а потом поедем домой. Я за рулём, потому что ему будет ещё нельзя.
Мы всё это переживём. Обязательно. Со всем справимся и будем жить дальше. Забудем как страшный сон.
Только пусть уставший хирург сейчас выйдет и скажет, что операция прошла успешно, и скоро Егора переведут в палату.
Он отойдёт от наркоза и позовёт меня.
Выдыхаю, наблюдая, как влажное облачко на стекле сползается и совсем исчезает. Закрываю глаза, пытаясь сдержать слёзы.
— Я тебя очень хорошо понимаю, Юля, — маленькая ладонь Яны ложится мне на плечо. — Поверь. Я так же стояла под операционной, пока мой отец оперировал Лёшу. Его контузило в Сирии, и он ещё не восстановился, но оказался на ринге. Выиграл бой, но стало плохо. Очень плохо.
