Я даже порываюсь ответить, что сегодня не смогу. Приболела, допустим.
Но с другой стороны, если я не захочу, то ничего не будет. Поэтому стоит успокоиться.
Натягиваю свитер и джинсы, сообщаю маме, что иду гулять с Егором, набрасываю куртку и выхожу за ворота. Чёрная тачка Вертинского стоит между моим и его домами. В салоне негромко играет музыка.
Я подхожу и стучусь в стекло пассажирской двери. Егор отпускает замок, я открываю дверцу и сажусь."
"Он встречает меня снова тем самым взглядом, которым смотрел утром.
И снова молчит, ограничившись лишь коротким «пристегнись», когда снова защёлкивает замки.
Конечно, я пристегнусь, я помню, к кому в машину села.
Но, на удивление, Егор едет не быстро. Потому что бесцельно просто колесит. Он молчит, я тоже. Просто наблюдаю то за тем, как он крутит руль, то за белой полосой дороги, уползающей под чёрный капот. В свете фар видно, что в воздухе серебрится мельчайшее крошево снега. Лёгкое и блестящее. На улице к вечеру стало холоднее, а тут, в машине, тепло и уютно.
Вот только тишина напряжённая и напрягающая.
Мы приезжаем к местному озеру, сейчас покрытому льдом и пустынному. В тёплое время года здесь никогда не бывает тихо. Это место гулянок молодёжи. Тут мы встречали рассвет на выпускном, тут отмечали дни рождений или просто веселились, поставив несколько машин по кругу и включив в них музыку.
Но сейчас тут тихо и сумрачно. Не темно, потому что всё вокруг засыпано белым снегом.
Егор останавливает машину носом прямо на покатом пляже, в нескольких метрах от кромки, молча ставит фары на ближний свет и выходит.
Я остаюсь одна в машине в растерянности. Наблюдаю через лобовое, как он опирается бёдрами на капот, достаёт пачку сигарет и закуривает. А курит Вертинский очень-очень редко, потому что это всегда сказывается на тренировках, и тогда он получает жуткий нагоняй от своего тренера. А того лучше не злить, уж это знает каждый участник клуба.
Я отстёгиваю ремень безопасности и тоже выхожу. Становлюсь рядом и молчу, глядя на идеальную ледяную гладь озера.
— Ты правда этого хочешь? — спрашивает спустя несколько минут.
— Да.
Он не спрашивает причину, да я уже и назвала её, собственно. У нас так всегда было: мы не допытывались причин. Если одному нужно что-то, значит, нужно, второй не требует отчёта.
— Хорошо, — выпускает сизый дым, который клубится в морозном воздухе как-то по особенному.
Но тут меня вдруг осеняет мысль, которая почему-то до этого момента в голову не приходила.
