Ей.
Но прежде в глаза посмотрю.
Напоследок.
***Чужие сценарии строятся ловко.И в них не ломается логики нить.И, как перед осликом глупым морковкапо струнке ведет. Чтоб однажды убить.А я не ведусь, я смотрю и решаю:Мне надо-не надо сыграть в поддавки?Как будто колоду крапленых мешаюНа всякий волыну держа у руки.И взгляд твой невинный — он тоже сценарийОдин из немногих, что мне по душе.И мы поиграем.Смотри, я играю.Затвора щелчок.
Я играю уже.27.09.24. М. ЗайцеваГлава 3
— Мужик, — снова отвлекает меня от болезненного всматривания в мутное непрозрачное стекло душевой сидящий на кровати в позе застигнутой родителями невинной барышни в момент растления круглопузый покоритель провинциальных чиновниц, — давай договоримся…
Я молчу.
И не смотрю на него.
Вот Аня выйдет, я ей в глаза загляну… И тут уже в зависимости от того, что именно там увижу.
Понятно, что герой-любовник одной отбитой ладонью не отделается в любом случае, но много зависит и от другой стороны…
Вдруг, это любовь, а? В таком случае министерство со своим сотрудником простится навсегда. Я им просто землю удобрю. У нас тут, в провинции, земли много. Плодородной. На всех московских чиновников хватит и еще на заграничных останется.
А Аню…
Моргаю, убирая с глаз мутную пелену, сжимаю губы сильнее.
И понимаю со всей четкостью, которая в этот момент кристальная, прозрачная: ничего я ей не сделаю. Никогда. Ни за что. Она… Это она.
Но это не значит, что я позволю еще… Что позволю.
Дверь душевой открывается, и в облаке пара появляется голая худощавая фигурка.
Невысокая, стройная, с короткими, торчащими в разные стороны, светлыми волосами.
У меня в этот момент словно кулак в груди сжимается.
Так больно! Едва сдерживаюсь, чтоб не заорать.
Щурюсь, сминая сигарету в кулаке, туша ее о ладонь и вообще не чувствуя боли.
Потому что это не боль. Реальная боль — она другая. Другого уровня.
Когда-то я думал, что знаю все о градациях боли.
Я ошибался. Опять.
Перед глазами плывет картинка, и, наверно, это хорошо, что я не вижу Аню во всей четкости. Спасение. Для них.
