Волосы грязные, свалявшиеся в паклю, никто же не мыл и не расчёсывал, пока я тут помирала да металась в горячке. Но скорее всего, светло-шатенистые. Хотя сложно утверждать. Лицо не видела, за отсутствием зеркала, но ощупала руками. Видимых изъянов не обнаружила, корявости и оспин на лице тоже вроде нет. Зубы… я ощупала их языком, покачала их, вроде все, не шатаются, дырок нет. Что диво для этого времени. Но помыться бы надо. А то скоро коркой грязи покроюсь, и буду чесаться, как пёс шелудивый.
— Нянюшка, мне бы помыться, а? И голову бы вымыть… как бы?
Рини подумала, качнула головой.
— Я сейчас принесу воды с кухни горячей да таз какой, вот и искупаем тебя, птичка моя. Только вот уж не обессудь, мыла-то хорошего нам не дают, только очень уж пахнущее такое. У твоего батюшки только собак таким мыли, а тут вот и людям приходится.
И что-то бормоча себе под нос, качая головой, пошла на кухню. Мыла она меня мягкой ветошкой, очень осторожно спину, стараясь не задевать подсыхающие струпья. Сама бы я точно не смогла.
Свалилась бы от слабости. Вымыв голову, долго сидела в общем коридоре у печи, разбирая колтуны, и суша мокрые волосы. После мытья Рини надела на меня чистую и даже неплохую нижнюю рубашку, чистое платье поплоше. Увидев мой изумлённый взгляд, пояснила.
— Так все ваши одежды я припрятала среди своих часть, часть просто в укромном месте. А то ведь, сколько обыскивали вашу комнату и хозяйка, и служанки. Нашли бы — все украли. Вот и сейчас рубашку вашу дала, а платье — так вы в нем дома ещё совсем девчонкой за травами разными с нашей травницей ходили.
Ох, и знатная у нас травница была, не хуже здешнего лекаря. И вас научила. И шубку я сохранила и шаль, такую и сама леди Ровена не постеснялась бы носить.
Вот так я стала потихоньку выздоравливать. Как выяснилось, я всё-таки голубоглазая и темно-русые волосы, с очень тонкой и светлой кожей. В общем, типичная ""английская роза"". Вначале просто выползала за дверь этого сарая, греясь на ласковом весеннем солнышке. Уилли носился рядом, взбрыкивая иногда, как маленький жеребёнок, худыми ножками, просто от счастья, что мать жива и рядом с ним.
Потом мне вновь приказали идти на кухню работать. И я пошла, сжав зубы. Мне надо было дождаться мужа и тогда уже обговаривать условия дальнейшей жизни. А пока он для меня фигура неизвестная, непонятная и откровенно чужая.
Кухарки относились ко мне по доброму. Все видели и смертельную порку, злобу лэрда за сопротивление, да и многие знали, что я вовсе не служанка.
