Ты о сроке мечтать будешь, гад! Умолять меня станешь сдать твою тушу в полицию!
— Назарет, — хрипит Ступа, снова опускаясь на колени. — Пожалуйста… Я умоляю… Хочешь, отправлю дезу Шмелеву?
— У меня у самого ума хватит, — киваю на его сотовый, прилипший к руке Трофима.
— Он засек меня, понимаешь… Выследил и засек… Кто его вообще просил лезть?
— Куда? — рыкаю я утробно.
— Назарет, — окликает меня Трофим. — А это не связано с той историей, когда обнесли хату Савелия? В одиннадцатом классе…
— Да причем тут это! — досадливо мотаю башкой.
— Да ты вспомни, — не унимается мой друг. — Тогда еще у англичанки нашлись какие-то сережки из пропавших. Она так усердно врала, что ей их подарили. А потом слиняла из города.
— А имя кавалера так и не назвала, — киваю я.
— И сережки эти мамаше Савелия любовник-ювелир забацал, — подает от двери голос Элка, неизвестно за каким дьяволом просочившаяся ко мне в кабинет. — Вторых таких не было. Мать рассказывала, какой крик Савельева подняла, когда на родительском собрании увидела мымру в своих собственных серьгах.
Еле откачали.
— Элла, — зыркаю предупредительно. — Заткнись, дорогая. Какое отношение мымра имеет к моему отцу? Не понимаю!
— Не называй ее так, — ощерившись, пыхтит с пола Ступа. — Ты даже ноги ей целовать недостоин!
— Кому? Элке? — смеется Трофим и осекается на полуслове.
— Ты трахался с англичанкой? — спрашиваю презрительно. — С этой мерзкой бабой? Да с ней же все физруки в подсобке…
Мотаю головой, желая только одного.
Как это развидеть, блин! В какой песок засунуть башку? Или удрать наверх к жене и, прижав ее к себе, хоть на минутку забыть о крепко настоянном гуане двадцатилетней выдержки, выползающем из всех щелей.
— Я не трахался… Мы любили друг друга, — рычит сидящий на полу Ступа. — А этот козел, твой отец, нас застукал на вокзале. Моралист хренов. Сам на два дома жил, а свой нос совал, куда не прося…
Мощный кулак Сани прерывает исповедь Ступы.
— Да погоди, бро, — останавливаю его я. — Еще успеем намахаться.
Сейчас главное, подробности узнать.
- Больше ничего не скажу, — отрезает Ступа, выравнивая дыхание. Вижу, как заходится у него грудь от кашля, а из глаз в три ручья льются слезы.
— Нет, — рыкаю нетерпеливо, — давай все. До конца. Как встретились? Что сказали друг другу? Куда ты потом делся? Все выкладывай. А то встретишь свою смерть в лесу. Будет больно. Обещаю.
— Твой папаша, — вздыхает Ступа, — он догадался, кто выставил хату у Савелихи.
