— Вот только Шмелева упустили…
— Да и черт с ним, — морщусь я, мельком замечая, как в каплях воды, свисающих с веток, искрится солнце. И мне почему-то кажется, что эпопея со Шмелевым подходит к концу. Пройдет еще немного времени, и моя Линара освободится от постылого брака.
— Что дальше, Назарет? Кажется, наша затея провалилась, — кривится грустно Трофим.
Улыбаюсь ему во все хлебало.
— Его план тоже. Теперь Шмелеву надо заново искать стукачей в моем окружении. А ему сейчас не до этого… У него земля горит под ногами.
Сейчас бы забрал Линару и рванул бы в теплые страны.
— Так, может, догнать? — удивляется Трофимов. — Дать леща, запихнуть в самолет…
— Пусть бежит, — морщусь я недовольно. — Почему-то мне кажется, он больше не сунется. И Рорка домой доставить надо.
Поймать Шмеля труда не составило бы. Если не я, так Трофим. Можно отвести псину и на вездеходе рвануть к избушке. Или заехать с другой стороны на внедорожнике. Перестрять Шмлева и выбить, наконец, из него этот проклятый развод.
Но на меня накатывает такая давящая усталость.
«Все закончилось», — говорит моя чуйка. А я привык ей верить. Вот только со Ступой облажался. Слишком доверял человеку…
— Пойдем, — киваю Трофиму и, не дождавшись, вместе с Рорком бреду к дому.
— Серый, ну я не понял тебя! Шмель был у нас в руках. А ты ему даже по мордасам не съездил…
— Побрезговал, Денька. Пусть катится на все четыре стороны. Или провалится под землю.
— Ну, если ты не закопаешь по плечи…
— Не хочу, — мотаю башкой и рассеянно наблюдаю, как хлюпают по грязи ботинки и рядом ступают крупные собачьи лапы.
— Ты не заболел, бро? — обеспокоенно интересуется Трофим. — Возьми у Элки термометр, прежде чем идти к своим.
— Да нормально все, — отмахиваюсь я спокойно и, сняв камуфло, поднимаюсь к себе на этаж. Тихонько захожу в спальню и замираю от восторга. Пусть к чертям собачьим провалится Ступа и вместе с ним Шмелев! Пока моя семья рядом, мне ничего не страшно.
Любуюсь спящей на моей кровати женщиной. Линара лежит на боку, повернувшись лицом к кроватке, где важно сопит мой сын.
Волосы любимой разметались по подушке, а ладонь лежит на матрасике сына. И в ней, как самый дорогой приз, безмятежно покоится ладошка Марка. Застываю как вкопанный и глаз не могу отвести. Мадонна с младенцем. Бухнуться бы на колени. Зацеловать до экстаза.
Еле сдерживаюсь, мать вашу!
Неслышно, словно кошка, обхожу кровать. И стянув с себя шмотки, осторожно укладываюсь рядом, испытывая непреодолимое желание касаться любимой.
