А о разбойном люде я не слышал, чтобы тут озоровали.
— Чуйка.
— Чуйка — дело такое. Иной раз и на воду дуешь, а когда и голой сракой на угли. И каждый раз чуйка ведет.
— Меня она пока не подводила.
— Думаешь нападут?
— Уверен.
— Тогда почему тут сидишь? Глупо же. Зачем подставляться под удар.
— А что предлагаешь делать?
— В той же Туле пересидеть.
— Еще опаснее. Тут враг себя явит сам. А там — улыбаться тебе в лицо станет да каверзы какие исподтишка творить.
— Ты полагаешь, что свои?
— Я сломал планы многим уважаемым людям.
Ты думаешь, они мне это простят? Вот серьезно. Ты бы простил на их месте?
Петр промолчал, хмуро глядя прямо перед собой.
— Я не знаю откуда ждать удара и от кого. Любой из них может. Но подставляться сам не станет. С татарами — бог весть. Эти сами придут, без приглашения. Может быть. А вот с разбойниками… если честно я не уверен, что зимние разбойники были случайностью.
— Думаешь, навел кто-то?
— Да. И, мню, эти же люди продолжал. Кому-то очень не понравилось, что я пытаюсь быть самостоятельным.
Если бы пошел к кому из уважаемых людей под руку, то и не трогали. А так… — развел парень руками.
Петр снова промолчал, задумчиво жуя травинку.
— Есть подозрения? — поинтересовался Андрей.
— Воевода отъехал к новому месту службы. В Путивль. Славное место. Прекрасный способ отличиться. Ему ныне не до тебя. Своих забот хватает.
— Воевода и так бы наводить не стал. Он тут чужой человек. Приехал. Посидел немного. Да и двинулся дальше. Не рискнул бы связываться с татями.
— Рад что ты это понимаешь, — очень серьезно произнес Петр.
— Остаются только уважаемые люди. Петр Глаз умер. Я почему-то на него думал поначалу.
— Поначалу?
— Марфа сказала, что он от воеводы пришел как-то сам не свой. Нервный. Возбужденный. Видно он ему что-то посулил. Начал должников своих призывать, да беседовать тишком. И случилось это примерно за седмицу до моего прибытия в Тулу. Не знаю, что там воевода Петру наговорил, но он его явно под монастырь подводил.
— Или под плаху. За татьбу могли и голову снять, невзирая на заслуги. Воеводе он явно был поперек горла.
— Или кто-то ему денег дал.
— Не обязательно денег. — усмехнулся Петр Рябой.
— Он специально не стал спрашивать долг пока мне не было пятнадцати лет?
— Конечно. В четырнадцать лет какой с тебя спрос?
— С воеводой он поделился?"
"— Деньгами, что выдали ему в зачет твоего долга? — улыбнувшись, спросил Петр. — Я того не ведаю, но мню — да.
