– Что ты ко мне привязалась? Забирай свои лекарства и вали в свой замок! И нечего сюда шастать!
Я вскочила, платок упал с колен, и я суетливо подхватила его, чуть не упав, запутавшись в неудобных юбках.
– Да и что я такого спросила, что ты орешь как скаженный? Подумаешь, фиалка какая, спросить нельзя! Зачем орать сразу? И вообще, ты чего нервный такой?
Данила отвернулся, задышал натужно.
– Извини, – глухо, не поворачиваясь, сказал он, – я не хотел… орать. Просто у нас правда дети пропадают, во всех окрестностях, недолетки совсем.
Старшому двенадцать весен, а другие и того меньше…
– Сколько их пропало?
– Девять… уже девять.
Я ужаснулась. Ничего себе! Девять детей пропали бесследно из маленькой деревеньки!
Я обошла согнувшегося как от непосильного груза парня, заглянула ему в глаза.
– Ты знаешь, где они? Что с ними случилось?
– Нет! – снова выкрикнул он. И снова задышал как собака, успокаиваясь. – Нет."
"– Данила, – позвала я, – если ты можешь помочь… Сам же говоришь, мальцы, недолетки…
Он отпихнул меня так, что я с трудом на ногах удержалась.
– Говорю же, не знаю! Я ничего не знаю! И ничем не могу помочь! Теперь уходи! Уходи отсюда!
Я неторопливо накрыла платком волосы, завязала концы.
– Знаешь, – задумчиво протянула я, разглядывая спину отвернувшегося от меня Данилы, – твоя мама сказала, что ты не спишь по ночам, даже просил ее сделать для тебя бодрящую настойку. – Спина парня напряглась еще больше. – Возможно, я понимаю, что с тобой происходит.
Я тоже стараюсь ночью… не спать. Уже три месяца. Это тяжело… очень. И страшно.
– Я не знаю, о чем ты говоришь, – сухо, не поворачиваясь, бросил он.
Я вздохнула, сдаваясь, подхватила корзину.
– Спасибо за пирог, Данила. Я передам твоей матушке, что у тебя все в порядке. Она за тебя волнуется. И если захочешь поговорить, около приюта со стороны ельника есть заброшенная часовня, я иногда прихожу туда… подумать.
Данила фыркнул. Я еще постояла, но, так и не дождавшись ответа, вышла за порог.
На этот раз пес даже носа из конуры не высунул.
Потоптавшись за калиткой, я задумчиво побрела вдоль частокола. То, что сын травницы знает больше, чем говорит, очевидно. Но не пытать же его, в самом деле! Да и размеры у меня не те, чтобы силой вытянуть из рослого парня то, что он не хочет говорить. Но чего он боится, почему молчит? Ведь явно переживает, нервничает и говорит о пропавших детях с откровенной жалостью, но рассказать больше – не желает.
