Даша ждала ответа, а Николай не мог найти в себе сил повернуться и посмотреть ей в глаза. Чуткая женщина уловила его замешательство, поднялась по лестнице и неожиданно обняла и прижала к себе, совсем как мама в детстве:
– Да что случилось-то, Коленька? – И нервное напряжение прорвалось потоком бурных рыданий. Он, не стесняясь, плакал, уткнувшись лицом в пахнущую кухней и сдобой кофточку домработницы, а Даша только поглаживала его по затылку. – Ну, все? Все, мой хороший? Трудно тебе одному-то, Коля... Молодой ты еще совсем, а уже столько свалилось на тебя, как тут не растеряться.
– Ты не понимаешь... – прорыдал Николай. – Не понимаешь... я... я... Да что там – сволочь я, Даша! Такая сволочь...
– Господи, что несешь-то? Что произошло? – переполошилась домработница, и он, потянув ее за руку, уселся прямо на ступеньку лестницы, усадил Дашу рядом и, уткнувшись лицом в ее колени, обтянутые цветастыми легкими брюками, выложил все, что произошло за последний месяц.
Когда он затих, перестав говорить и перемежать слова всхлипами, Даша положила руку на его взъерошенный затылок и тихо проговорила:
– Да, Коленька.
.. наделал ты дел, милок. На костях Марины Викторовны станцевал, как ни крути. Что теперь люди-то скажут? Ребята наши, а?
– Да какие ребята, Даша, ты о чем? Только ты да Гена и остались, остальных Комбар под себя подмял, тусуются теперь под ним... А у меня выбора не было, меня могли арестовать, сфабриковать дело – да что угодно, раз кому-то понадобилось президентское кресло! А так – я отдам этот чертов клуб, а взамен мне обещали место председателя горспорткомитета.
Вот и буду руководить, а футболом этим пусть тот занимается, кому захотелось!
– Эх, Коля-Коля..."
"Больше Даша ничего не сказала, мягко отстранила Николая и, тяжело поднявшись, пошла в кухню, загремела там посудой, накрывая стол к ужину.
* * *Москва, это же время.
Виктор Иванович Коваль курил перед распахнутым окном. Внизу шумели дети, проносились машины, на лавке под большим старым тополем о чем-то оживленно беседовали три старушки.
Даже жара не заставила их остаться дома. Старый журналист напряженно смотрел на сиротливо лежавшую на столе телефонную трубку. Его рука с длинными нервными пальцами то и дело тянулась к молчащему аппарату, но в последний момент замирала.
– Ну же! – произносил он, чуть задыхаясь от невыносимой духоты. – Ну, сделай это сам, будь мужчиной!
Но телефон молчал, и невидимый собеседник пожилого человека не торопился вести себя так, как подобало мужчине.
