Я не могла ничего разглядеть, но ясно было одно: пустая сторона теперь была чем-то заполнена. Я взяла свечу и поднесла ее поближе к холсту. И тут я увидела контуры рисунка.
Подойдя поближе, я разглядела: с одной стороны мертвые тела Габриела и Фрайди, а с другой стороны — легкий набросок карандашом. Здесь было изображено другое здание, было впечатление, что смотришь через зарешеченное окно в комнату, которая выглядела, как тюремная камера. В камере проглядывали неясные очертания женщины, которая что-то держала в руках.
Меня охватил ужас, когда я поняла, что в руках у нее ребенок.
Я посмотрела Саре в лицо. При свете свечей все морщины и тени на ее лице исчезли. Она помолодела — более того, казалось, она была не от мира сего. Хотелось бы мне знать, какие тайны, какие желания скрываются за спокойным взглядом этих светлых глаз, которые иногда кажутся лишенными смысла, а иногда поражают своей мудростью…
— Надо понимать, что эта фигура изображает меня? — спросила я.
Она кивнула.
— Ты видела ребенка? Вот видишь, ребенок все-таки родился.
— Но, похоже, что мы с ним в какой-то тюрьме?
— Да, мне кажется, вы будете себя чувствовать там как в тюрьме.
— Тетя Сара, а где мы будем себя чувствовать, как в тюрьме?
— Там, — сказала она. — В этом месте.
Я поняла ее.
— Нет, уже все выяснилось, — объяснила я. — Это была ошибка. Доктор ошибся. И нечего больше думать об этом.
— Но на картине-то это есть, — настаивала она.
— Это потому, что вы не знаете, что произошло.
Она чуть обиженно покачала головой, и у меня опять возникло нехорошее предчувствие.
Я ведь знала, что, неслышно передвигаясь по всему дому, она, оставаясь незамеченной, все видит и слышит. А потом в своей комнате старается во всех подробностях запечатлеть историю семьи Рокуэллов. Это является смыслом ее жизни. Поэтому она часами сидит над своими изумительными гобеленами. Здесь, в этой комнате, она царила, как богиня, снисходительно взирая на проделки своих подданных, а вне этой комнаты она была никем — просто бедная, чудаковатая Сара.
Я подумала, что было бы глупо — расстраиваться из-за фантазий, порожденных ее больным воображением.
— В тюрьме, — пробормотала она, — всегда должен быть тюремщик. Я вижу его. Он весь в черном, стоит спиной ко мне, но из-за капюшона я не могу разглядеть его.
— Монах! — беспечно подтвердила я, ведь теперь я о нем думала без страха.
Она подошла ко мне и заглянула в лицо.
— Монах рядом с тобой, Кэтрин, — сказала она. — Он поджидает тебя, чтобы схватить.
