На мгновение ненависть ослепляет, я поднимаю руку и целюсь в Адама Алтайского, мать его, из заряженной пушки.
Он не двигается. Вообще никак не реагирует.
- Где у Алтая совесть была, там хуй вырос. Так про тебя её батя говорил? — ядовито посмеиваюсь, киваю на мелкую. Такие изменения с лицом и телом, прям жаль губить. — Пиз-дец!
- Святоша, ты что, мать твою, делаешь? - басит. - В номере дети. Пистолет убери.
У него даже речь изменилась: южный акцент полностью исчез. Я столько раз просил от него избавиться, дескать, несолидно.
Адам утверждал, что не выходит. Лжи столько, что я уже не уверен, была ли хоть где-то правда.
Левая рука снова немеет, и я хочу переложить пистолет в правую.
- Стой ровно. Тебя тоже касается, Рада. Потянешься к сумке, ящику стола — я стреляю.
- Исса, — шепчет она, - родненький.
Святоша, Исса - прозвища из прошлой жизни. Полтора года прошло, как меня так никто не называет. Не хочу откликаться. И больше не стану.
- Не передать словами, как я разочарован, — подхожу ближе в воскресшему Алтаю.
— Живой. Мать твою. Живой, здоровый и в блядских татуировках, как позорник-уголовник!
- Рада, иди к детям и закрой дверь.
- Дава, я....
Дава, мать его.
- В комнату. Сейчас. Савелий, она уйдет и стреляй, раз решился. Не на глазах.
А я всё ещё пытаюсь справиться с восхищением от того, как ловко он спиздил бабки.
Когда я ехал сюда, готовил извинительную речь перед Радкой на случай ошибки. Я был почти уверен, что ошибусь. Планировал познакомиться с загадочным Северяниным и сообщить ему, что у мелкой есть старший дядя адвокат, который, если понадобится, башку ему прострелит одной левой (тут не удержался).
Бабки. Куча грёбаных бабок.
Мы с Адамом всегда презирали таких людей, как Филат (отец Рады), которые и мать, и дочь за деньги продадут. Утверждали, что выше этого дерьма. Что мы — закон и прядок, мы — будущее, мы — честные, мы - необходимая сила.
Бла-бла-бла-бла.
Видимо, это правило работало до суммы в полтора лярда. Пульс ускоряется, я сжимаю ручку пистолета крепче.
- Савелий, пожалуйста. - Голос Рады срывается, дрожит, её эмоции встряхивают и я останавливаюсь. - Я.... люблю его. Я так сильно его люблю. Второй раз я не выдержу! Мальчики твои крестники. Не оставляй их без отца.
Слушаю её, и чувствую, как на плечи давит тяжесть бытия. Каждое слово пробивает, как на расстреле. Любовь, любовь, мать её.
Во мне столько недоумения, злости, непонимания, что ещё секунду назад я был готов сделать это. Пристрелить его и закончить драму.
