И мы действительно прекрасно провели время там, отключившись от домашних проблем, а когда вернулись, все стало только хуже. Этот труп в маминой квартире, оказавшийся, ко всему прочему, тем самым гидом из Праги, окончательно расколол наш брак. Нашлись какие-то письма, которых я никогда не писала, но доказать это оказалось совершенно невозможно – мой почтовый ящик, даже стиль письма мой… Мне было неважно, что думают об этом окружающие, огорчало только то, что Витя, кажется, тоже в это поверил и даже не удивился. Это было хуже всего…
Абсурдность предъявленных Вите обвинений была мне очевидна, но ни ему, ни, тем более, мне никто не верил.
Даже Соля как-то неопределенно говорила об этом, словно намекая, что всякое могло быть. У меня на сердце лежал такой камень, что в итоге я оказалась в отделении кардиологии, откуда с большим трудом смогла выбраться через неделю. Мне необходимо было быть как можно ближе к мужу, дело которого уже закрыли и передали в суд. Это казалось таким нелепым, ужасным… Мой Витя – убийца? Нет, такого просто не могло быть.
Самое странное заключалось в том, что он отказался как признать вину, так и доказывать собственную невиновность. Он выглядел так, словно сдался под давлением обстоятельств, не смог выдержать нагрузки. И в этом я тоже чувствовала себя виноватой.
Витя же на последнем перед судебным заседанием свидании вдруг сказал:
– Я никогда не мог подумать, что ты поступишь со мной таким образом.
Я даже задохнулась от несправедливого обвинения, хотела возразить, но он не позволил:"
"– Не унижай себя еще большим враньем, Даша.
Я видел твои письма.
– Я не писала их!
– Я уже не хочу выяснять, так ли это, – равнодушно сказал Витя. – Об одном прошу: Олеську не бросай.
– Ты с ума сошел! – завопила я. – Я никогда не брошу ни ее, ни тебя! Вы моя семья!
– Все, Даша, хватит. Надеюсь, я оставил тебе достаточно денег, чтобы моя дочь ни в чем не нуждалась.
Больше он ничего не сказал, сидел молча и, казалось, даже не слышал, как я пытаюсь до него докричаться, объясняя, что сама не понимаю, откуда взялись письма.
Так же молча он поднялся и ушел с конвоиром, а я всю ночь ворочалась в постели, с замиранием сердца думая о завтрашнем заседании.
Последним ударом стал приговор и то, как повел себя Витя после его оглашения. Он даже не взглянул на меня, подставил руки под наручники и ушел – прямой, гордый, не смирившийся и не простивший. Но и бороться дальше отказался, как отказался и подать кассационную жалобу.
