Опять же из сказов он знал, что буйных возят непременно в клетках, дабы ограничить пространство и не позволить им взлететь. Точно так же возили когда-то и Стеньку Разина, и Емельку Пугачёва — взбуянившихся араксов из Донских Урочищ. Это случалось нередко, когда в ожидании Сбора Воинства засадники настолько совершенствовали свои арсеналы и Правило, что срывались с тормозов и, не зная удержа, шли в мир и силой своей, воинствующей волей, а более всего Ярым сердцем сводили с ума людишек. А поелику в тот час не оказывалось иноземного супостата, одержимые били своих, покуда не попадали в вериги и клетки.
Возница едва остановил несущих лошадей, повиснув на уздечках, и они, кося кровяными глазами на поклажу, затанцевали на месте. Тем временем инок в чёрной рясе достал из телеги паяльную лампу, распалил её, прислонив дулом к окованному колесу, и стал греть кусок арматурины. А заодно и руки над гудящем пламенем. Возница же распряг боязливых коней, схватил под уздцы и увёл вглубь дубравы.
Инок подкачивал насосом лампу, шевелил, переворачивал прут и, приплясывая в тоненьких сапожках, длинно швыркал носом.
Эти неспешные приготовления усмиряли не только птиц на деревьях, а и самого Ражного: умиротворяющая приземлённость события никак не соотносилась с предстоящим смертельным поединком. Узник же в затемнённой клетке ходил, как рассвирепевший лев, сотрясал телегу и пугал внезапным, нечленораздельным стоном трепетные крылья воронья.
Разогрев наконец-таки железо, экзекутор заскочил на телегу, откинул тряпку с задней стороны клетки и сунул арматурину между прутьев.
Прежде раздался утробный рёв, потом пахнуло вонью палёной шерсти, и в следующий миг из открытой клетки серым сполохом выскочил волк.
Ражный оторопел от неожиданности. Настроенный увидеть калика — пусть озверевшего верижника, но все же в человеческом образе, — он в первое мгновение попятился назад. Когда же зверь, спрыгнув на землю, присел и ощерился, он узнал Молчуна: прижатое левое ухо была с пулевой пробоиной.
Но что же сотворили с ним?! Вместо одного глаза зияла чёрная, с запёкшейся кровью, дыра, на втором — гнойное бельмо.
Из разбитого носа сочилась сукровица, старые раны изодраны, а на серой шерсти — горелые пятна пежин от шеи до репицы хвоста.
И только ослепительно-белые клыки, обнажённые в немом оскале, оставались невредимыми и первозданными."
"Разъярённый до крайней степени, он ничего не понимал, не чуял, да и вряд ли что видел, лишь угадывая перед собой человека.
