Андрей куда-то полз, мелкая каменная крупа набивалась под ногти, острая трава резала пальцы. Работал инстинкт самосохранения, особых мыслей в голове не было. Он вцепился в ствол у основания кустарника, подтягивался, пока в руках оставалась сила. Обнаружив под животом собственный пистолет, машинально схватил его, сунул за пазуху.
Майор не помнил, как оказался за кустами. Над головой (хотя на самом деле где-то дальше) прозвучал резкий окрик: «Прочесать местность!» Он заполз в щель между камнями. Машинально вынул пистолет, в котором еще оставались патроны, пытался вспомнить, сколько, – это надо знать, чтобы последний оставить себе.
Но ничего подобного в памяти не возникало, кроме того, что в кармане должна быть запасная обойма…
Хрустнули ветки, двое прошли совсем близко, ведя размеренную беседу. Было желание вступить в дискуссию, объяснить гадам, в чем они не правы, а затем всадить в каждого по пуле. Или сразу всадить – а потом объяснить.
Майор уже простился с этим светом, ждал конца. Но немцы прошли мимо, голоса затихли.
Сознание уплывало, кружилась голова. Звезды опустились низко, поблескивали, безумно мешая сосредоточиться. Он цеплялся за реальность, чтобы не лишиться чувств, но мысли рвались, как нити паутины. Сознание в какой-то миг помутилось, майор погрузился в водоворот, перестал сопротивляться.
Но вскоре очнулся и пополз подальше от голосов – единственное, что пришло в голову. Наступила ночь, но холод пока не ощущался. Он сделал попытку приподняться, но ноги подкосились, Андрей упал на колени.
В горле першило, рвался кашель. Но кашлять было нельзя, и он отчаянно бил себя кулаком в грудь, делал судорожные попытки продышаться. Потом свернулся клубком и забылся."
"В течение ночи несколько раз приходил в себя, порывался куда-то бежать, но тут же падал замертво. Последствия контузии оказались серьезными, а организм – не таким уж железным. Потом подкрался холод: он съежился, свернулся эмбрионом. Забылся только под утро, но сон был тревожный, изматывал душу.
Майор видел перед собой живые лица своих офицеров: смеялись Свечников и Романчук, умничал Яша Лапчик, над ним посмеивался Женька Несмелов… Андрей стонал, пытался им что-то объяснить, ссылался на войну, на то, что враг умен и коварен. Подчиненные уже не смеялись, подошли ближе, обступили, пристально смотрели в глаза своему командиру. «Ладно, товарищ майор, – снисходительно произнес Алексей Зинченко, – любите нас мертвыми. Другими мы уже не станем».
