Выходит из-за тени и попадает под жуткий свет желтого фонаря.
Между его пальцев тлел окурок. Курить не бросил, поняла я.
И Слуцкий не уезжает. Он еще не знает, кто только что вернулся домой. Не знает, насколько здесь становится опасно.
А Давид изменился. Сильно. Мощные плечи, внушающее телосложение. Только глаза такие же — уставшие.
Он смотрел на меня долго, и ничего нельзя было прочитать в его глазах. Я тихонько выдохнула, и черный пристальный взгляд уловил этот выдох.
Давид приблизился к внедорожнику Слуцкого и несколько раз постучал по крыше.
Я напряглась. Выдохнув сигаретным дымом, Давид приказал:
— Можешь ехать отсюда.
Тихо. Емко. Но страшно.
Я незаметно кивнула Слуцкому в подтверждение. Так будет лучше — я не хочу войны. Я против кровопролития. Против боли и несправедливости. Давид ведь на все способен.
Тем более сейчас.
Я экстренно просчитывала пути отступления. Думала, что делать дальше. Я так скучала.
Когда он подошел, я втянула носом запах сигаретного дыма и морозную свежесть.
Дым породил воспоминания. Заставил память усиленно работать.
Наши ночи. Горячие, ревнивые. До одури безумный роман, переросший из ненависти в нечто непонятное, но невероятно большое.
— Ну, привет, — раздалось в полной тишине. Рядом стояли чужие дома и высокие заборы. Слева лес, но он был не так страшен.
Как улыбка Давида.
Она вышла отталкивающей. Немного чужой. Беспечной и циничной.
Давид огрубел. Рядом с ним холодно, темно. Мрачно. Давид ждал объяснений.
Я не поприветствовала его в ответ, хотя и тосковала дико.
Я дернула подбородком. Объясняться не буду, и Давид прекрасно об этом знает.
— Не рада мне? — он подошел ко мне близко и выбросил окурок в снег.
Рада. Безумно.
Хочется прикоснуться к нему — к его отросшей щетине, и легонько погладить. Хочется провести пальцами по его шероховатым губам и вспомнить его бесцеремонные поцелуи.
Хочу зарыться пальцами в его жесткие волосы и прижаться к нему близко-близко.
Сцепив зубы сквозь слезы, я усмехнулась и, сама не знаю как, ударила Давида.
По грубой щетине и шероховатым губам.
Я дала пощечину.
И вспомнила, какими темными бывают глаза зверя. Невероятно темными — я такие ни разу не видела.
— Почувствуй, как я рада! — процедила тихо.
Нарочно задев его плечом, я понеслась в сторону особняка.
К черту Давида.
К черту его тачку.
К черту все чувства!
— Стоять! — гаркнул в спину.
— К черту! — заорала я, оглянувшись, — к черту!
— Я сказал, стоять!
Давид думает, что я остановлюсь.
