— Яна, я не злюсь, я не понимаю, в какой момент нашей жизни ты решила, что я тебе враг. Все вокруг в курсе. Один я осел?
Стакан громко приземляется на прозрачный журнальный столик, и я подскакиваю на месте от неожиданности.
Замолкаем оба. Я боюсь что-то сказать, а он слишком зол, чтобы продолжать.
— Садись. Не могу разговаривать вот так. Словно мы чужие люди.
Папа двигается и стучит ладонью по поверхности дивана рядом с собой, и я сразу же подхожу и выполняю приказ-просьбу. Сидя рядом с ним, становится как-то проще.
На слезы не прорывает, но настроение на нуле.
Папа обхватывает мои ледяные ладони, которые я не знаю куда и уложить, сжимает крепко и дарит огненное тепло.
— Красивое кольцо, с претензией. Ты счастлива?
Простой вопрос, на который я точно знаю ответ.
— Да.
— С мед универом серьезно?
— Серьезно.
Папа замолкает, раздумывая что-то, следом летит ко мне еще один вопрос:
— А как же кровь? Боялсь ведь.
— Сейчас нет, — с гордостью произношу и широко улыбаюсь.
— Боец. Ну тогда в топку первое образование.
Мне не надо, чтобы моя дочь разрывалась между занятиями и универами.
— Пап, ну что ты…там же бюджет.
Папа усмехается, словно это и правда ничего, но так-то оно и да. Просто кому-то другому теперь повезет получить это место, почему бы и нет?
— И что теперь? Ты решила стать врачом. Ну и отлично, учись в одном месте и отдыхай после учебы спокойно. А не так, что ты после одних пар делаешь задания для другого универа. Контракт мы в состоянии оплатить, дочь. Все.
Своим «все» он ставит воображаемую точку в этом разговоре, а я понимаю, что мне ведь и правда станет легче, если я буду только в меде учиться, а не так…как сейчас.
— Ты не злишься? — спрашиваю, ежась от будущего ответа. Но меня тут же отпускает, когда отец произносит:
— Яна, я расстроен, что ты молчала, но я не злюсь на тебя и никогда не буду, — совершенно спокойный тон. Папа треплет меня по щеке, горящей огнем, а затем выдыхает тяжело. Я тнусь к нему с объятиями и умещаюсь на широкой груди.
— Ты мне правду говори. Любую Я ее приму всегда, ведь ты моя кровинушка.
Облегчение затапливает с головой.
Совсем как в детстве, когда падала и разбивала коленки, а потом папа утешал меня в своих объятиях. В них мне всегда становилось легче.
— Видел я спецназовца твоего. С горечью стоит признать, что мне даже отлупить его не за что. Исаевская порода хороша, мужик…Любишь его?
Грудная клетка отца вибрирует на последнем, словно он даже произносить такое не хочет.
