А тебе, Евгений батькович, желательно открытым текстом? Так я готов. Сам знаешь, за мной не заржавеет.
Неизвестно, чем в итоге мог обернуться этот принципиальнейший спор, кабы не Елена. Болезненно реагируя на повышенные тона, она снова заглянула в кухню:
– Что за шум, а драки нет?
– Во-от! Золотые слова, Ленушка! Есть такая персидская пословица, я ее от товарища, который нам ныне совсем не товарищ, Троцкого слышал: «Когда дерутся два дракона, гибнут мирные зверьки», – Гиль вызывающе, в упор, уставился на Самарина.
– Ничего не напоминает?
– Как дети малые – на минуту одних оставить нельзя, – решительно взялась гасить страсти Елена. – Пойдемте уже чай пить, спорщики… Сева, ты принял лекарство? – Муж виновато пожал плечами. – Так я и знала. Выпей немедленно! Хотя… Теперь уж, после водки, все равно не в коня корм…
* * *– …А Мальчиша-Кибальчиша схоронили на зеленом бугре у Синей реки. И поставили над могилой большой красный флаг. Плывут пароходы – привет Мальчишу! Пролетают летчики – привет Мальчишу! Пробегают паровозы – привет Мальчишу! А пройдут пионеры…
– …салют Мальчишу! – всхлипывая, докончила за брата Ольга.
– Всё, конец, – выдохнул Юрий, с облегчением закрывая книгу.
– А теперь что-нибудь веселое почитай, – не терпящим возражений тоном потребовала Лёля. – А то я совсем-совсем расстроюсь.
– Не буду. Я устал.
– А я твоей маме пожалуюсь. Что ты нам мало почитал.
– Ну и жалуйся.
Подумаешь, напугала.
– Юра, а поиграй тогда на пианине? – предложила компромиссный вариант сестра. – Про овечку.
– Опять овечку? Надоело.
– Ну пожалуйста-препожалуйста. Умоляю!
И так уморительно-смешно произнесла она это свое «умоляю», что Юрий сразу смягчился:
– Ладно. Только один раз.
Он подошел к фамильному «Беккеру», чьих клавиш некогда касались пальцы самого Гартевельда[6], поднял крышку и принялся одним пальцем выстукивать незатейливую мелодию, негромко напевая:
Протекала речка, через речку мост…На мосту овечка, у овечки хвост,—привычно перехватила эстафету Ольга.
Не было бы речки, не было б моста…Не было б овечки, не было б хвоста…А на большом письменном столе, за которым некогда трудился профессор Кашубский, а ныне не слишком успешно грыз гранит науки его внук, лежал, подсыхая акварелью, портрет смешного человечка в сапогах и в галифе, напоминающих скорее казацкие шаровары.
