Наконец въехали в Бизерту, небольшой городок с пустыми улочками, белыми домами, православной церковью и огромным кладбищем моряков. Адреса никто не знал, а потому Мохаммед с Туту стучались в дома и спрашивали, где живет мадам Ланская.
— Мадам Ширинская? — переспрашивали везде. — Так она жила вон там, направо, в конце улицы.
— Нет, это не ошибка, именно Ланская, — уверял Мохаммед.
— Кто т-такая Шир-ринская? — удивился Илюша.
Арабы остановились в изумлении.
— Анастасия Ширинская, — стала переводить Ленка страстную речь нового тунисского поклонника, — это же ваша русская звезда! Дочь последнего мичмана, который до самой смерти поднимал на своем корабле Андреевский флаг.
Ну, ваш царский черноморский флот из Севастополя в Гражданскую войну бежал сюда, в Бизерту. И здесь был навеки забыт, разбит морем.
— Пот-трясающе, — смутился Илюша. — Она до сих пор ж-жива?
— Умерла в две тыщи девятом, — перевела Ленка.
— Э-э-э-э! — заорал вдруг Туту велосипедисту на соседней улице, и они с Мохаммедом ринулись его догонять.
К счастью, водитель велика понял, о ком речь, и, следуя за его катафотами, старый «опель» подъехал к одноэтажному белому дому на краю города. Мохаммед открыл калитку и прошел внутрь по тропинке сквозь кусты цветущего гибискуса. Через пару минут он вернулся, сияя, как натертая лампа Аладдина.
— Это дом мадам Ланской-Эгриб!
В темноте небольшого коридора Илюша споткнулся и задел книжные стеллажи, которые тянулись вдоль стены. Какая-то вазочка сорвалась с полки, но цепкий араб поймал ее одной рукой.
Гуськом, друг за другом, они прошли в большую комнату, похожую на однушку времен СССР. Арабские красные ковры напоминали знамена, золотые вазы в каждом углу — пионерские кубки. Композицию завершала гэдээровская «стенка» с чешским хрусталем внутри. Илюше на миг показалось, что он зашел к менту Витале в городе своего детства. Но терпкий запах моря с каркаде и арабская речь за окном разметали его мираж. В инвалидном кресле рядом со столом, покрытым зеленым сталинским сукном, сидела комсомольская княжна.
С короткими седыми волосами, в белой блузке и с тяжелыми ногами в обрезанных русских валенках, она была как-то монументально красива, словно колхозницы на советских мозаиках Илюши. Ровная спина и поднятый подбородок выдавали в ней особую штучку, бывшую в долгосрочном сближении с властью. Илья, Ленка и Мохаммед бессловесно застыли, оробев перед такой статью.
— Проходи, мой мальчик, — сказала она с хрипотцой, надевая элегантные очки в черной оправе.
