Так Фаня его быстро охомутала, забеременела и женила на себе.
— Зачем ты мне это все рассказываешь? — Я не видел связи между сердечным протезом и ее девичьей историей.
— Их сын родился совершенно больным, и они мучились с ним всю жизнь, представляешь?
— И что?
— Он неделю назад умер, дожил аж до пятидесяти лет, с ДЦП, с аутизмом.
— И в чем проблема?
— Ему, как юродивому, разрешили мотаться по всему миру, он ведь земную жизнь просидел в одном кресле…
— Эпоха, ближе к развязке!
— Вчера он нашел меня и сказал, что его отец — тот учитель, думал обо мне каждый божий день, корил себя, ненавидел…
— Ты, что ли, была симпатичной в молодости?
— Не знаю.
Там, где я росла, не было зеркал. Я о другом. Хорошо, что он не увидел меня такой, какой я стала. Он ведь пытался меня найти… Мечтал бросить семью и жениться на мне.
Я тупил. Эпоха, казалось, бредила.
— А еще его сын сказал, что до момента великого перевоплощения остались считаные дни…
— Перевоплощение кого? Во что?
— Увидишь. Ты точно увидишь это первым.
На кладбище спустились сумерки. Опавшие кусты сирени, так будоражившие меня весной, уродливо растопырились голыми пальцами. К ночи подмораживало, лужи стекленели под тонким льдом, как в застывшем холодце, фиксируя желто-бурые листья. Мелкий вечерний дождь постепенно превращался в белую крошку. Я сильно тосковал в такие дни. Кто бы мог подумать, что нас, бестелесных, так же мучили по ночам холода, как и тех, кто обладал скелетом и плотью. Мои сердечники в клинике часто жаловались: выворачивает суставы в дождь, ноют швы, болит позвоночник… Меня деформировало словно замерзающую лужу, сжимало в тисках, ломало по контуру.
Протоны рубились с электронами в моих разреженных атомах, как ангелы с демонами в фильмах про апокалипсис. К моим очертаниям жалась маленькая Настенька, переносившая осень совсем уж тяжело. Она хныкала, терлась вокруг замерзшей кошкой и просила рассказать теплую сказку. Я лепил ей всякий вздор, сказок знал мало. Детство моих пацанов прошло мимо, я не вылезал из операционной.
Мятущаяся Эпоха сносила Настеньку вихрем. Малышка кричала, дремавший Саня матерился, гнойная бубонная шобола из других столетий скрипела и костерила старуху, не дающую покоя всему кладбищу. Вдруг на тропинке, ведущей к моей могиле, появилась шаткая фигура. Мы все очнулись и уставились вниз, пытаясь сквозь снежную морось разглядеть ночного гостя. Расхристанный, с рюкзаком через плечо и пакетом из дьюти-фри в руке, к моему захоронению шел Илюша.
