Он подошел к Мириам, стоявшей рядом со своим старшим сыном Рафиком. Та сразу поняла, что он пьян.
— Ну вот, — произнес Джибрил, глотая слова, — старый ублюдок наконец-то сдох. Когда я могу прийти к тебе, Мириам? Скажи, когда?
Мириам залилась краской. Какой стыд! Какой позор!
«Как он может так поступать? Со мной, с собой? Да еще и сегодня!»
Вперед выступил Рафик:
— Моя мать скорбит. Как и все мы. Тебе нужно уйти!
— Прочь с дороги! — прорычал Джибрил.
— Ты пьян! Никто не желает тебя здесь видеть!
— Твоя мать желает меня! Она любит меня.
Всегда любила! Скажи ему, Мириам!
Мириам повернулась к нему и грустно сказала:
— Сегодня я похоронила двух человек, которых любила. Своего мужа — и мальчика, которым ты был когда-то. Прощай, Джибрил!
В ту ночь Джибрил повесился на дереве в саду Менара. В предсмертной записке было всего одно слово: «Предан».
Девочка отложила книгу и сморгнула слезы. Она перечитывала ее сотни раз, и всегда эта история трогала ее до глубины души. Да, она жила в 1983-м, не в 1892-м, и читала книгу в мрачном, промозглом детском доме в Нью-Йорке, а не в марокканском дворце.
Но трагическая любовь Мириам и Джибрила все же многое говорила ее сердцу даже через века.
Девочка знала, что это такое — чувствовать свое бессилие. Быть брошенной собственной матерью. Быть просто вещью для мужчин. Призом, который следует завоевать. Быть ведомой по жизни, как ягненок на бойню, без права распоряжаться своей судьбой.
— Что с тобой, София?
Мальчик обнял ее за плечи, словно стараясь уберечь.
Он был единственным, кому она сказала о книге. Единственным, кто ее понимал. Другие дети в доме не понимали. Издевались над ней и ее старым, потрепанным любовным романом.
— Они завидуют, — уверял он. — Потому что у тебя есть история семьи, а у них нет. В твоих жилах течет королевская кровь, София. Это делает тебя особенной. Другой. Они ненавидят тебя за это.
Он говорил правду. София чувствовала родство с Мириам и на другом уровне. Мириам была прабабкой Софии. Где-то в ней жили гены Мириам.
Книга, которую София держала в руках, была самой большой ее драгоценностью. И не какой-то волшебной сказкой, а чистой правдой. Ее историей."
"— Все хорошо, — утешила она мальчика, обнимая его и натягивая на них обоих тонкое синтетическое одеяло. Хоть они и прижались к батарее комнаты отдыха, холод проникал до самых костей.
«Я не ничтожество, — твердила она мысленно, вдыхая тепло тела друга. — Я из благородной семьи с романтичной, трагической историей. Я София Баста.
