Чаще всего зачинщиками становились женщины, чьи мужья воевали на фронте, в этих случаях требовалась особая деликатность.
Капитан Романцев помнил случай, когда на прифронтовой территории под Вязьмой целое село, почти тысяча дворов, позакрывав свои дома, ушло в лес. А отселение нужно было провести в кратчайшие сроки, так что на поиски беглецов пришлось привлечь два батальона запасного полка.
Гражданское население вынужденным мерам противилось стихийно, порой совершенно не задумываясь о последствиях. Не было случая, чтобы кого-то не арестовали.
Под Брянском озлобленные женщины набросились на отряд НКВД, имевший самые широкие полномочия, который на подводах увозил отселенных соседей, — женщины перегородили дорогу и сгрузили с подвод все вещи отселенных. На жителей не возымела воздействия даже предупредительная стрельба в воздух. Завязалась потасовка, в которой здорово досталось как командирам, так и присутствующему в отряде военному прокурору. Разгневанных гражданок ожидало серьезное разбирательство.
Было пролито немало женских слез. Дело закончилось тем, что разжалобленный и побитый военный прокурор пошел на поклон к начальству, чтобы замять эту историю. Оно и понятно, как же будут воевать мужья, когда их жен сошлют в Сибирь.
Лишь немногим гражданским лицам военная комендатура выдавала разрешение на проживание в прифронтовой зоне. В основном это были старики, которым просто некуда было податься.
Сейчас расклад другой — налицо предательство. Это уже дело контрразведки.
— Помощнику военного коменданта денег дали, вот он и разрешил.
— Как фамилия помощника?
— Капитан Ларионов.
— Как давно вы здесь?
— Три недели.
К утечке информации, происходящей последние пять месяцев, радистка не имела никакого отношения. Здесь действовал кто-то другой — более искушенный, хитрый и опасный. Он не может не знать, что военная контрразведка топчется рядом с ним, он чувствует на затылке ее горячее дыхание, знает, что счет его враждебной деятельности пошел на часы, а потому враг может занервничать и наделать ошибок и тем самым выдать себя с головой.
Правильнее было бы набраться терпения, вот только времени на ожидание не оставалось. В ближайшие часы — наступление.
Глафира подняла на капитана испуганный взгляд:
— Меня расстреляют?"
"Ей было не больше двадцати четырех. Вряд ли она раскаивалась в содеянном. В глазах только животный страх, ей хотелось выжить, как тогда, в июле сорок первого, когда она решилась пойти на предательство.
