Для них мои откровения слишком сложные и заумные и никак не отзываются в их сердцах, потому что они сами не проживали подобное осознание, что от семьи осталось только название.
— Тебе бы о таком поговорить со Славой, — глаза у мамы становятся тоскливые. — Он бы Гордея встряхнул.
Я сжимаю переносицу и закрываю глаза:
— Я это скажу, потому что не хочу больше ничего слушать о Славе.
Зажмуриваюсь и расслабляю лицо, прогоняя липкое напряжение:
— Не был он хорошим человеком, — сглатываю и поясняю, если вдруг мои родители не поняли, про кого я говорю, — Вячеслав не был хорошим человеком.
— Лиль… — папа растерянно моргает и всматривается в мой профиль, — что ты такое говоришь.
— Он хорошо играл свои роли, — серьезно и без тени сомнения смотрю на отца, — я бы сказала, он был идеальным актером, но на деле, папа, нам всем не повезло дружить, любить, верить сумасшедшему мерзавцу. В нашей семье с Гордеем его имя теперь под запретом.
— Лиля, что… объяснись, пожалуйста, — по лицу папы пробегает тень черной тревоги.
— Что произошло за эти часы?
Имею ли я право раскрывать отцу и матери, что они дружили много лет с извращенцем, манипулятором, тираном и обманщиком? Я сделаю им больно, гадко и лишу светлых лет дружбы с “хорошим и достойным” человеком.
— Он следил за мной, пап, — слабо улыбаюсь я. — Вячеслав. Следил. Я нашла фотографии с моих восемнадцати лет, а после мы с Гордеем в его ноутбуке нашли не только фотографии, но и видео с моим участием. И да, речь идет в том числе об обнаженке.
Пап бледнеет. Мама молчит.
— А еще он меня поил китайским чайком с гормонами, — мне тяжело выдерживать темный взгляд отца, — очень хотел третьего внука. У меня сейчас проблемы по-женски начались.
— Лиль…
Лицо папы кривится в недоверии, отвращении и в брезгливости, а еще в глазах вспыхивает бессильная ярость.
— Господи, — сипит мама. — нет… он не мог… как же так… нет… что за глупости…
— Но он мог, — теперь я разворачиваюсь к маме с кривой улыбкой.
— Спасибо ему, что у него хватило ума или принципов, чтобы не насиловать меня… Хотя я думаю, что у него была фишка такая. Подглядывать, следить…
— Хватит, — мама поднимает ладонь в защитном жесте и встает.
Прикрывает рот пальцами, передергивает плечами и судорожно выдыхает.
— Вот, что изменилось за эти часы, — шевелю пальцами на ногах, разгоняя кровь. — Его смерть изменила все.
— Нет, — повторяет мама.
А папа продолжает смотреть на меня и не моргает.
