Высокий был каким-то умиротворённым, золотобородым и длиннолицым, с косичкой, выглядел молодо, лет на тридцать, и более напоминал святого с иконы; низкий же, напротив, был много старше и походил на замшелого лешего — пегая борода веником, такие же волосья до плеч, нос крючком, да ещё при этом стриг чёрными, прищуренными глазами из-под низких бровей и надвинутой на лоб бесформенной шапки. Страшный и смешной одновременно! Вообще вид незнакомцев сразу ей показался ненастоящим, поскольку оба выглядели ряжеными и потешными: длиннополые синие рубахи под поясами, у каждого на животе по ножу в ножнах, а на плечах — безрукавные кожаные распашонки, отороченные по вороту и полам тёмными соболями.
Не обыденные и до смешного богатые, должно быть, одеяния!
Иконописный детина смущённо приблизился к столу, встал перед Женей, как-то театрально стащил суконную с соболиной оторочкой шапку и потупил свои постнические, но выразительные очи. Вероятно, это был некий торжественный момент, что-то сказать хотел, но вызывал лишь улыбку, поскольку слишком уж неожиданной и забавной была его причёска — светлые волосы зализаны спереди, чем-то намазаны и туго завязаны широким кожаным ремешком.
В сочетании с прочим одеянием — эдакий поп, или, точнее, попище!
Его пегий спутник поспешно обогнул стан геологов, пострелял взором и, убедившись, что поблизости никого нет, зашёл к Жене сзади.
— Здорово были, красавица! — поздоровался он громко, надтреснуто и грубовато, словно понуждая Женю оглянуться.
Она не оглянулась: смешной ряженый детина словно приворожил взгляд своим иконописным образом.
— Дак что, Прокопий, — спросили за спиной насмешливо и как-то угрожающе, — по нраву ли тебе отроковица?
Саженный малый на секунду поднял взор, ничего не сказал и вновь опустил выпуклые веки. Его золотистая, окладистая борода искрилась на солнце, и Женя ощутила совсем уж неуместное и шкодливое желание её погладить, как гладят котёнка.
— Или не глянется товар? — поторопил леший.
— По нраву-то по нраву.
.. — медленно и натруженно выдавил молодец. — Да осрамилась...
— А кто позрел-то? — ухмыльнулся леший. — Никого нету!
— Я и позрел...
— Дак тебе позволительно! И старики велели нагую взять!
— Ежели так токо... — скромный детина откашлял хрипотцу. — Ишь, растелешилась...
— Загорала она на солнышке! У них, как у соболей, заведено: чем шкурка черней, тем дороже!
— Это у соболей, — всё ещё тянул богообразный великан с потупленным взором.
