И еще ближе, настолько, чтобы стереть прошлое, всю боль и сожаления.
Настолько, что для меня сейчас существует только он один.
Его сердцебиение стучит у меня в ушах. Его нежность сладостью остается на моем языке. Мы целуемся так, как будто не стоим посреди улицы перед машиной, которую только что испортили, так, словно никогда не ссорились, не говорили друг о друге плохого слова и не расставались.
Гид сжимает меня крепче, будто боится, что я снюсь ему. Это вызывает у меня улыбку, придает смелости. Я прижимаюсь к нему, двигая его назад до тех пор, пока его спина не ударяется о «ровер».
Обнимаю его за шею и наклоняюсь, целуя в ответ, пока он не начинает задыхаться.
Гидеон подхватывает меня за ноги. Чувствую, как он поправляет себя подо мной, как расставляет ноги шире, скользнув руками под мою попу и прижимая меня к себе. Как же я по нему скучала!
Мои пальцы устремляются к нижнему краю его футболки и пробираются под нее, чтобы коснуться кубиков на его животе, накачанных благодаря часам, проведенным в бассейне и тренажерном зале.
Одним молниеносным движением Гидеон открывает дверь машины и бросает меня на мягкую кожу заднего сиденья. Он наваливается на меня своим твердым телом, заполняя собой пространство, такое знакомое и такое чужое одновременно. Его рот оказывается на моей шее, а пальцы впиваются в бока.
– Снимай! – Я тяну его за футболку. – Снимай ее.
Он стаскивает ее с себя через голову, и у меня есть несколько секунд, чтобы полюбоваться настоящим произведением искусства – телом Гидеона Ройала.
Бог так щедро одарил его. У него не только красивое лицо: твердая челюсть, прямой нос, полные губы – но и тело, которому позавидовала бы статуя.
Я облизываю губы в предвкушении.
– Отлично.
Потом жестом подзываю его к себе. Гид подчиняется без единого слова.
Теперь он тянет вверх мой топ. Я помогаю ему снять его. Рот Гидеона находит мою ключицу, ласкает кожу над кружевным бюстгальтером, а затем покрывает поцелуями живот и опускается ниже.
Я помогаю ему с пуговицами, молниями и кружевами.
А потом мы вдвоем стираем прошлое, облегчаем боль и заменяем все плохие воспоминания новыми, замечательными.
– Саванна, – шепчет Гидеон, растягивая три слога в целый напев. Он целует изгиб моей щеки, трется носом о мой подбородок, целует разгоряченную впадину между грудей, а потом повторяет: – Саванна, я скучал по тебе.
В его словах скользят подлинное одиночество, искренность, которую нельзя не услышать.
