– Это было символично, – сказала мать, едва шевеля морщинистыми губами. – Очень символично.
– Обычный ревматизм, – дернул плечами Мирослав. – Ведь мы уже давно не мальчики, мама. Какая может быть символика в хрусте суставов?
– При чем тут суставы, когда я говорю об оранжевом цвете?
– Ах, вот оно что…
Мирослав состроил понимающую мину, хотя, по правде говоря, давно потерял нить разговора.
– Ну да, – кивнула мать, не отрывая головы от подушки. – Сначала замечательные оранжевые костюмчики, которые были вам так к лицу.
А потом оранжевые ленточки в ваших петлицах на этой огромной холодной площади в Москве под оранжевыми знаменами демократии… Кстати, как она называлась, Стасик? Червоный плац?
Выпрямляясь, Мирослав поморщился, но на этот раз не от хруста суставов, а от запахов лекарств, пропитавших душную, никогда не проветривающуюся спальню.
– Она называлась Майдан, мама, – сказал он, подошел к двери, открыл ее и уточнил с порога: – Только это было в Киеве, а не в Москве.
– Жаль. А я думала, вы наконец обуздали эту ужасную Россию…
Губы Мирослава тронула слабая улыбка.
– Все впереди, мама, – пообещал он. – Не сомневайся.
Мать протянула руку, мало чем отличающуюся от желтой, высохшей конечности мумии.
– Стасик, – тихо окликнула она.
Мирослав, стоя одной ногой на лестничной площадке, демонстративно взглянул на часы. Он никогда не позволил бы себе подобного жеста, если бы не роль Стаса, в которую он вжился. Сам по себе Мирослав никогда не перечил матери, боготворил ее, а все заработанные деньги переводил на ее счет, даже не помышляя о том, чтобы потратить лишний злотый без материнского согласия.
Безмозглые журналисты писали, что пани Корчиньская не доверяет сыну распоряжаться финансами самостоятельно, опасаясь, что его непременно облапошат, и задавались вопросом, как может заниматься политикой столь безвольный человек. В действительности Мирослав был не безвольным, он был мягким, любящим, заботливым сыном, и ему пришлось пересилить себя, чтобы пробормотать:
– Извини, мама, я опаздываю.
"
"Знай пани Корчиньская, что ей перечит Мирослав, она бы высказала ему все, что думает о его поведении. Но она пребывала в полной уверенности, что видит перед собой Стаса, а потому позволила себе просительные интонации:
– Не беспокойся, я не задержу тебя надолго. Всего одна минута, Стасик… Полминуты.
Мать показала сыну кончик мизинца, похожего на обглоданную куриную косточку.
– Я слушаю тебя, мама, – произнес Мирослав смиренно.
