Она размазывает все остальные, но я не обращаю на это внимания, беря еще одну банку и еще одну, пока все не станет черным.
Затем я беру свою палитру, красные краски, ножи для палитры и большие кисти. Я не думаю об этом, поскольку создаю смелые мазки красного, а затем уничтожаю красный черным. Я даже использую лестницу, переставляя ее с одного конца на другой, чтобы достичь самой высокой точки холста.
Я делаю это в течение, кажется, десяти минут, хотя на самом деле это гораздо дольше. Когда я спускаюсь с лестницы и убираю ее, мне кажется, что я рухну.
Или растворюсь.
А может, я просто вернусь на тот утес и позволю смертоносным волнам закончить работу.
Я задыхаюсь, сердце стучит в ушах, а глаза вот-вот нальются кровью, такой же красной, как на картине, которую я только что закончила.
Этого не может быть.
Этого... просто не может быть.
Какого черта я нарисовала эту... эту симфонию насилия?
Я почти чувствую его прикосновение к моей разгоряченной коже. Я чувствую его дыхание надо мной, его контроль, и как он забирает его у меня взамен.
Я вижу его перед собой с этими мертвыми глазами, высокого, как дьявол, и с таким же внушительным присутствием, его способ забрать у меня все.
Я почти слышу его насмешливый голос и непринужденную манеру речи.
Я даже чувствую его запах — какой-то лесной и сырой, от которого воздух застревает в горле.
Мои пальцы скользят к шее, к тому месту, где он касался меня — нет, душил меня, — когда по моему телу проносится разряд, и я в испуге опускаю руку.
Что, черт возьми, я делаю?
То, что произошло раньше, было непонятно, тревожно и совершенно не то, что я должна рисовать с такими грубыми подробностями.
Я никогда раньше не рисовала ничего настолько масштабного.
Обхватив себя руками за живот, я вот-вот сгорблюсь от нахлынувшей боли.
Черт.
Кажется, меня сейчас вырвет.
— Вау.
Тихое слово, доносящееся сзади меня, пугает меня, и я вздрагиваю, поворачивая голову, чтобы встретиться взглядом с братом.
К счастью, из близнецов он более покладистый.
Брэндон стоит возле двери, одетый в шорты цвета хаки и белую рубашку.
Его волосы, реалистично имитирующие темный шоколад, разлетаются во все стороны, как будто он только что выкатился из кровати и приземлился в моей студии.
Он бросает палец в общем направлении моего ужасающего полотна.
— Это ты сделала?
— Нет. То есть, да... может быть. Я не знаю. Я определенно была не в своем уме.
— Разве не к такому состоянию души стремятся все художники? — Его глаза смягчаются.
