Через минуту из толпы вышли кузнец Фрол и охотник Борис, размотали верёвку и перебросили её через высокую перекладину деревенских врат. Силантий же вбил напротив них два крепких кола прямо в мёрзлую землю.
Я повернулся к приговорённым, которым накинули петли на шеи.
— Будут ли последние слова?
Макар разрыдался пуще прежнего, умоляя о пощаде. От страха он непроизвольно обмочился, окончательно растеряв всякий приличный вид.
— Да будьте вы все прокляты! — брызжа слюной и бешено вращая глазами, выкрикивал Савелий.
— Сдохнете в муках, как последние собаки! Как черви подохнете! И ты, Платонов, трижды проклят будешь за моё убийство! В аду гореть тебе, выродку! И детям твоим, и внукам…
— Да-да, — отмахнулся я, — и племянникам, и кошке с собакой, и моим соседям. Я тебя услышал.
Сбоку раздался негромкий звонкий голос. Это Гаврила, щуря глаз, пропел куплет старой песни:
♪ Он не скрывал злобу свою,
Он всех ненавидел нас.
«Да, я вернусь, слово даю!» ♪
По толпе пробежал нервный смех."
"Я подошёл к лежащей на земле верёвке и, сжав в кулаке, активировал Медвежью силу.
По телу разлилось приятное тепло, мускулы вздулись, наливаясь невероятной мощью.
Тот, кто выносит приговор, должен сам заносить меч.
Резко рванув верёвку на себя, я в одиночку вздёрнул Гривина высоко в воздух. Раздался хруст, петля затянулась, перекрывая доступ воздуха. Тело судорожно задёргалось в предсмертной агонии, но я равнодушно обмотал конец верёвки вокруг вбитого в землю кола. После чего повторил процедуру со старостой.
Долго ждать не пришлось. Тридцать ударов сердца, и оба приговорённых обмякли.
В толпе стояла гробовая тишина. Люди потрясённо взирали на дело моих рук. Первой опомнилась бабка Агафья. Размашисто осенив себя крестным знамением, она пробормотала:
— Диво дивное, силища нечеловеческая!
Мельник Силантий согласно закивал, не сводя с меня изумлённых глаз. Плотник Михей задумчиво почесал в затылке, будто прикидывая, как бы такую мощь применить на пользу делу.
Но самой любопытной была реакция учителя Петровича.
Он стоял чуть в стороне, сложив руки на груди, и с отстранённым видом наблюдал за происходящим. На его лице не дрогнул ни единый мускул — ни когда я зачитывал компромат, ни во время суда, ни даже при виде казни. Казалось, всё это его совершенно не касалось, будто шло по давно написанному сценарию.
Моё внимание привлекло движение сбоку. Это Василиса, побледнев и зажмурившись, отвернулась от жуткого зрелища. Что ж, её можно понять.
