«Продай козу», — спокойно ответил мудрец, и через неделю человек пришел к нему снова: «Ты не представляешь, как мне помог, как же теперь хорошо стало!». Вот, козочка. Тебе понравилось?
Ответа не было, и одиночная тюремная камера пропадала за пеленой безнадежных слез. Серые стены, дверь с зарешеченным окном, чадящая лампа и тишина. Сюда не долетало ни звука, словно случился апокалипсис и в целом мире я осталась одна.
Меня вывел из учительской скромно одетый господин средних лет, провел мимо с ужасом глядящих на меня людей, усадил в казенную карету, и последний, кого я видела, был отец Павел, и ни одобрения, ни порицания в его глазах я прочесть не могла.
Лязгнула решетка, окошко открылось, охранник забрал пустые миски, я подумала — сейчас он поставит ночной горшок, но в окошко с шелестом влетели вечерняя газета и конверт, и решетка захлопнулась. Я приподняла голову от рогожи, служившей подушкой, и больше не пошевелилась.
Под потолком — крошечное окно, залепленное мокрым снегом, но когда я в первый день попыталась в него заглянуть, увидела неприступные стены.
От окна до двери четыре шага, от стены до стены — три, узкая, покрытая соломой и дерюгой койка, стол, привинченный к полу наглухо, стул и деревянная ложка — вот и все удобства.
Вместо ведра, возле которого в общих камерах спали те, кому иное место по иерархии не полагалось, два раза в день приносили обычный ночной горшок, а потом забирали. График выдачи горшка с нуждами моего организма совпадал не всегда, и тогда в дело шла все та же газета.
До того, как пустить газету в расход, я ее все же читала, и надо отдать местной журналистике должное — они знали толк и в сенсациях, и в умении не говорить публике больше, чем ей надо знать.
Заговор в Академии благородных девиц был на первых страницах. Восхвалялись коллежские советники — на следующий день уже статские — Начесов и Щекочихин, правда, без упоминания ведомств, в которых они служили.
Отдавалось должное полковнику жандармерии Ветлицкому — Владыка, ему-то за что? С подчеркнутой сухостью сообщалось об аресте ее сиятельства, бывшей фрейлины ее императорского величества, княгини Елизаветы Аркадьевны Мориц, а также классной дамы Каролины Францевны Штаубе, писали о «незначительных беспорядках», возникших в пригороде, где имели обыкновение селиться подданные одного из нижнеальменских княжеств.
