Они разговаривали так довольно долго, и Федору было приятно, что Иисус посмеивается над ним с таким пониманием – никто никогда не понимал и никогда уж не поймет его так, как летящий Иисус именно в эту минуту, именно в этом почти безлюдном соборе, где так празднично играет орган и пахнет еловыми ветками и розами!..
Федор очнулся от того, что рядом с ним произошло какое-то движение, и на соседнее сиденье опустился давешний старик, ставивший свечу в приделе Богоматери.
Он очнулся и не понял, что все кончилось. Время, отведенное ему, истекло.
– Pardon, – увидев его лицо, пробормотал старик по-французски. – Я вам помешал."
"– Да нет, – тоже по-французски ответил Федор, – это ничего.
Он знал, что ему повезло – он поговорил с Ним, не сказав и тысячной, миллионной доли того, что хотел сказать, но у него были эти несколько минут, должно быть, самые важные в жизни!..
– Я не забуду, – пообещал он Тому, кто только что говорил с ним.
– Вы не француз? – тихонько удивился рядом старик, и Федор отрицательно покачал головой.
Ему не хотелось разговаривать.
– Это Дидье, – помолчав, продолжал словоохотливый старик. – Наш органист. Он глуховат на левое ухо, но это ему нисколько не мешает. Слышите, какой пассаж?
Федор кивнул.
– Во время войны мы с ним жили на набережной, в той стороне, – и старик махнул рукой куда-то в стену собора, – в соседних квартирах, и часто прибегали сюда. Мать Дидье, мадам Матран, говорила, что Господь убережет Францию от врагов, не позволит злобным помыслам одержать верх, и мы подолгу сидели тут, рассматривали Иисуса и думали – как же Он не позволит, когда Он всего лишь изображение, набранное из цветных стеклышек?
Старик тихонько засмеялся, а Федор снова запрокинул голову и стал смотреть вверх.
– Понадобилось много лет, чтобы мы поняли. Для того чтобы верить, нужно приложить много душевных и умственных сил. Вы со мной согласны?
Федор пожал плечами.
Он верил просто так – потому что только что говорил с Ним, и все, что было сказано, удивительно укладывалось в душе, находило свое место, заполняло пустоты, как недостающие части мозаики, вдруг в одночасье сложившиеся в некое прекрасное целое.
Да и никакое не целое!.. Так, уголок, пятачок. Сложился ма-аленький кусочек картины мира, но и это еще вчера казалось невообразимым, невозможным.
Конечно, многое, почти все, так и осталось непонятым, недоспрошенным, недосказанным, но Федор подозревал, что по-другому и быть не может.
Отсюда, снизу, увидеть картинку целиком невозможно, да и не нужно.
