– Располагайтесь, – предложил он. – Роксана сейчас придет. Она в своей каюте.
Он врал! Ибо великодушие в его глазах сменилось холодностью палача, размышляющего о погодных перипетиях.
Корсаков все-таки ожидал допроса, какой-нибудь разборки относительно его ночного звонка, давшего сигнал на доставку узника из тюрьмы Гуантанамо в местечко Олтеницы. В лучшем случае, он надеялся, что неведомого отца гения все же привезли с Кубы, но встреча его с сыном не состоялась по каким-то причинам. И теперь с него спросят за обман, за то, что дал ложный знак, заставил спешить, нарушая их определенный регламент.
При таком раскладе оставался шанс поправить дело, например в присутствии партнеров добиться вразумительного ответа Сторчака, когда сообщат информацию и вынудят Алхимика явиться к месту встречи. И пока она не состоится, можно даже перетерпеть и побыть под надзором молчаливых, воняющих селедкой, мускусных молодцев…
Чюрайтис не оставил никаких надежд.
– Ваши люди похитили нашу «золотую акцию», – проговорил он, почти не разжимая истончившихся, посиневших губ, словно чревовещатель.
– И сдали вас. Ваша жизнь сейчас ничего не стоит.
Это был приговор.
У Корсакова вдруг отпало желание защищаться, чего он никогда не испытывал. Это не было отчаянием, равнодушием к собственной судьбе либо психологическим сломом, толкающим самоубийцу взять в руки пистолет или набросить себе удавку на шею; желание жить еще теплилось, еще тревожно семафорил инстинкт самосохранения, однако трезвое и отчетливое осознание того, что это уже сейчас невозможно в принципе, оказывалось сильнее, чем бессмысленные потуги ее, жизнь, отстоять.
Но при всем том сработал вбитый в голову еще в Высшей школе КГБ закон чекистской чести – не сдаваться, ничего не признавать, не соглашаться и все отрицать.
– Не понимаю, о чем вы говорите, – с достоинством сказал Марат.
Наверное, партнер тоже знал о подобном воспитании кадров или в его школе были те же правила.
– Не нужно строить из себя героя, – как-то формально вымолвил он.
– Вы не мальчик Марат Казей. Всё вы прекрасно понимаете!"
"Следовало бы независимо усмехнуться, однако не получилось – мышцы лица не слушались, сигнал крайней опасности достиг подсознания, и теперь его глубоко скрытая внутренняя суть противилась близкой смерти. Она, эта суть, не умела противостоять детектору лжи…
– Где моя жена? – холодно спросил Корсаков. – Приведите ее сюда, и тогда я стану говорить с вами.
Но и на такую уловку Чюрайтиса уже было не поймать.
