Я подошла к окну и задумалась, до мельчайших подробностей представляя себе комсомольское собрание, столик с кумачовой скатертью, портрет Сталина на стене, гневные взгляды друзей и дружно поднятый частокол рук: «Кто за то, чтобы исключить Евграфову из рядов Ленинско-Сталинского комсомола? Принято единогласно».
Когда меня ставят перед выбором, я всегда долго мечусь между «за» и «против». Терпеть не могу эту черту характера, но ничего не могу с собой поделать. Но на комсомольском собрании мне совершенно точно придётся ответить, с кем идти в ногу.
Я налила в кружку остывшего кипятка и жадно выпила, не потому что хотела пить, а чтобы потянуть время на размышления. Если выгонят из комсомола, то можно забыть об институте и о хорошей работе. На маму на заводе все будут показывать пальцем и шептаться за спиной, что её дочку лишили членства в комсомоле. Потом соберут партсобрание, и маме в лучшем случае объявят выговор и заклеймят позором за воспитание дочери.
От разложенной по полочкам перспективы я сжала губы так, что прикусила край чашки.
На минном поле вместе с Володей и Асланом мне было куда легче: позади наши, впереди враги, оступаться нельзя — надо идти след в след: всё предельно ясно и чётко. Если вдуматься, то я и сейчас стою на минном поле и не знаю, куда поставить ногу. Что мне тогда говорили ребята: «Держись, Ульяна, не сдавайся. Мы рядом!»? Милые мои, вы и сейчас рядом.
И вдруг я вспомнила про отца Макария и Гришеньку, убитых фашистами. Они свой выбор сделали и никого не испугались, а я дрожу от мысли об исключении из комсомола, причем боюсь до полной одури, как не боялась в разведке.
Не должны свои бояться своих. Не должны! И отец Макарий с Гришенькой тоже были тут, со мной. И баба Лиза, которая молится за меня. И Игорь Иваницкий, и Валя, и наши девчонки из отряда, что украдкой крестились у могильных холмиков с фанерными дощечками.
Я поставила чашку на стол. Пусть исключают, я не буду каяться и просить, а мама меня поймёт.
* * *Я сама не заметила, как заснула рваным тревожным сном, после которого чувствуешь себя вымотанной донельзя.
Разбудила меня мама:
— Уля, Ульянушка, вставай!"
"Интонации мамы звенели тревогой, и я моментально встрепенулась. Я не слышала, когда она пришла с работы. Свет не горел, и в сумерках лицо мамы вырисовывалось мягкими полутонами. Я уткнулась носом в её тёплое плечо:
— Что произошло?
— Слушай!
Мама высвободилась, подошла к тарелке ретранслятора и до отказа повернула ручку громкости.
