Приняв душ, я переоделась в свою рабочую одежду – легкое светлое платье с коротким кружевным фартучком и прошлась по квартире. Мне будет не хватать этой атмосферы благородной старины, медлительного спокойствия и умиротворенности. Казалось,что время в этой квартире замедляет свой бег, никто здесь никуда не мчится, не спешит жить, все происходит с другой скоростью, в другом ритме... За окном двадцать первый век, а здесь… девятнадцатый?
Эти концерты в записи по телевизору, беседы за столом, сервированным изысканными столовыми приборами, обсуждение прочитанных книг и неторопливые рассказы о тонкостях этикета и сервировки, были как погружение в другое время - изысканное и странное, почему-то ставшее близким мне.
Эта атмосфера, эта женщина действовали на меня, как наркотик.
А еще она умела не только говорить, но и внимательно слушать. Так, как мы уже не умеем – заинтересованно, не перебивая, давая собеседнику возможность изложить свою мысль до конца. Я не представляла, как буду жить, не бывая здесь.
Из хозяйской спальни донеслось тихое покашливание. Ольга выглянула из кухни, кивнула мне. Я встала с кресла и пошла к Бэлле. Она уже сидела на постели, нужно было помочь ей встать, посетить уборную и довести до дивана, где она будет ждать свой ужин. Подав ей длинный бархатный халат, привычно произвела все нужные действия. Выглядела она неплохо и обрадовалась моему раннему приходу. А я все не могла решить для себя - начинать разговор при Ольге или подождать когда она уйдет, поэтому спросила в ванной:
- Бэлла Аркадьевна, мне необходимо поговорить с вами.
Хотелось бы знать, насколько вы доверяете Ольге Игоревне?
- Поговорим позже, если это не срочно.
Пока ушла Ольга, казалось, прошла целая вечность. Но, в конце концов, мы остались вдвоем.
- Я слушаю, Рина.
И я рассказала все, начиная с того, как первый раз увидела Алекса и до того, как мы распрощались. Рассказывала, подробно описав его (вдруг она его знает), припоминая наш разговор дословно и отвлеченно глядя на темнеющее окно.
Когда закончила рассказ и посмотрела на женщину, то оторопела – у нее по щекам стекали слезы. Она аккуратно промокнула их кружевным платочком, извинилась и надолго умолкла.
В комнате совсем стемнело, а мы не включали освещение. В наступающей темноте прозвучал ее спокойный, чуть дрожащий от старости голос - она попросила зажечь свет. Я привычно переставила бронзовый канделябр на столик и зажгла толстые восковые свечи. Запахло дымком и медом.
