Но когда стреляют – всерьез, не понарошку! – и неизвестно, как закончится эта ночь, глупо и невозможно уговорить ее остаться за крепостными стенами замка!
Она не останется.
Как там говорится?.. В богатстве и в бедности, в болезни и в здравии, в ведро и в ненастье… Нет, кажется, про ненастье ничего такого нет.
Должно быть, она знала, о чем он думает, потому что вдруг подлезла ему под руку, чтобы он ее погладил.
Он погладил, довольно рассеянно.
Это ее не устроило, и она поцеловала его в губы затяжным студенческим поцелуем.
– Митюшенька, ты не переживай, – бодро сказала она. – Я тебе обещаю, что все время буду у тебя на глазах и ни во что не стану вмешиваться. Просто у нас двоих больше шансов, правда!
– Да-а! – протянул ее муж. – Гораздо больше! Танк был бы лучше, конечно, но и ты сойдешь. Как фуражир.
– Как кто?!
– Как фуражир. Станешь заваривать мне чай и мазать бутерброды, пока я буду в дозоре.
– Мы побудем в дозоре, а потом вернемся и будем пить чай, и я буду фуражир. Договорились?.
.
«В дозоре» они были два дня и две ночи, две самые страшные ночи, когда баррикады перегородили Тверскую, когда танки стреляли по парламенту, и Белый дом горел, когда штурмовали «Останкино», а программа «Вести» выходила из бункера, приготовленного на случай ядерной войны.
Потом, когда отвели войска, подсчитали потери, потушили пожары, смыли кровь с мостовых, собрали битые стекла, огляделись и протерли глаза, оказалось, что вся страна уже как будто «по ту сторону».
Пути назад нет.
Можно сожалеть о минувшем, простом и понятном детско-советском мире, но вернуться в него нельзя.
Марина поняла это особенно отчетливо, когда за разгромленный в Белом доме книжный киоск, принадлежавший магазину «Москва», не возместили ни копейки.
Конечно, была создана некая комиссия, которая должна была возместить всем пострадавшим службам убытки, конечно, эту службу возглавил некий депутат-правдолюбец, «из новых», видимо, имевший какие-то особые заслуги перед царем-батюшкой, только время чиновников, воровавших скромненько, с оглядкой на партконтроль и ОБХСС, прошло безвозвратно – недаром все проснулись в другой стране!
Разгромленного киоска, из которого «защитники», а может, «наступающие», одним словом революционеры, унесли все, что можно было унести, а что нельзя разломали до основания, депутат, ясное дело, не заметил.
И бумаг, которые подавал книжный магазин «Москва» в комиссию по возмещению, никто не заметил тоже.
