– А знаешь,– сказал Духарев варягу,– кажется мне: не поеду я в Киев. По крайней мере, этой весной.
– Там видно будет,– философски ответил Устах, взбираясь в седло.
Смоленск лежал под ними, как нарисованный. Белые стены, опоясанные черным валом, деревянные причалы – почти вровень с поднявшейся водой, лодки и лодьи, крашеные, новые, и старые, уже потемневшие. Иные уже просели под тяжестью груза, но не отплывали. Серега знал: купцы ждут, когда вода поднимется еще выше и зальет пороги. У причалов без всякого порядка громоздились сараи, за сараями, ниже по течению – верфи.
Мимо них, вверх по течению, подталкиваемая длинными веслами, как гигантский жук, ползла боевая лодья. На грязно-белом, почти обвисшем парусе был грубо намалеван красный изломанный крест-свастика.
Устах уже спустился с холма.
– Вперед,– скомандовал Духарев Пеплу, и через несколько минут он и синеусый варяг ехали рядом.
Дорога совсем раскисла. Теперь Серега понимал, почему Горазд так торопился. Задержись они на сутки, и груз пришлось бы навьючивать на лошадей: сани увязли бы в грязище.
Из пригородов тянуло дымом. Где-то близко звенело железо. Кузня, как всегда,– на отшибе.
От дороги ответвилась вверх, на днепровскую кручу, широкая тропа. Устах уверенно свернул на нее. Тропа была нехоженая, покрытая плотной снежной коркой. На обочинах вылезали из лежалого снега, как грибы, столбики из уложенных друг на друга камней. На каждом из верхних булыжников были вырезаны разные знаки. Чаще всего – косой «андреевский» крест. Похожие «монументы» Духарев видел у Волохова капища.
Только там само капище еще было огорожено невысоким каменным валом, а здесь ограды не было. Тропа просто вывела наверх, в дубовую рощу. Все деревья тут были старые, подрост тщательно вычищен. Тут и там между деревьями чернели огромные кострища. В них без труда можно было разглядеть кости. Человеческие. Ага! Вот он, родимый!
Широченные плечи, бычья выпуклая грудь, разделенная натрое борода, выкаченные глазищи… Перун.
Устах спешился. Поклонился с достоинством, вынул из кошеля золотое колечко, вложил в раззявленный рот идола.
Серега тоже спрыгнул на землю, тоже поклонился, чтоб не обижать варяга, конечно, а не потому, что собирался молиться этой деревяшке. Но место и впрямь было мощное. Серега даже ощутил, как побежали по спине знакомые мурашки и захотелось выкрикнуть что-то… грозное.
Яростный черный лик языческого бога был обращен к реке. Такую мелочь, как люди, он словно и не замечал.
– Дай ему что-нибудь,– сказал Устах.
