Тебе в стакан налить?
Данилов взял у него из рук бутылку, посмотрел на этикетку и налил себе в кружку — прилично, — отхлебнул и едва сдержался, чтобы не закрыть глаза.
— Ты прямо в перчатках будешь сидеть? — спросил осмелевший Веник, который никак не мог понять, в чем дело и что такое стряслось с Даниловым.
— Да, — сказал Данилов, — в перчатках. Что ты надумал, Веник?
— Надумал? О… чем я надумал?
— Или ты говоришь мне, где ты был утром в субботу, или возвращаешь мне деньги, — сказал Данилов и еще отхлебнул, чувствуя, как коньяк глушит стеклянный морозный звон у него в голове.
— Я тебе предлагал сделку. Ты забыл?
— Нет, — нервно сказал Веник, — не забыл.
Он с размаху сел на стул, пошарив, вытащил из тумбочки стакан, дунул в него и налил себе коньяку.
Выпил тоже с размаху и задышал, приоткрыв жалкий ротик.
— Что ты ко мне привязался, Данилов? — начал он и, кажется, даже шмыгнул носом. — Ну что я сделал? Ты же знаешь, что я деньги тебе вернуть так быстро не могу, они у меня все в деле!
— В деле! — повторил Данилов.
— В каком еще деле?
— Я не могу тебе сказать, где я был, — зашептал Веник, нервно оглядываясь по сторонам, — ну не могу, и все! Тебе все равно, конечно, ты весь чистенький, правильный, скучный, как газон, а у людей… Разные бывают ситуации!
«Почему газон? Какой еще газон? Неужели я похож на газон?»
— Ты как в целлофане живешь, ничего тебя не касается, а я… а мы…
— Веник, где ты был?
— Ты чистоплюй! — Веник старательно распалял сам себя, чтобы было не так страшно и чтобы потом он мог сказать себе, что сделал все, что мог, но пришлось «расколоться».
В том, что он «расколется», Данилов не сомневался. — Я тебе ни слова! Ты, твою мать, думаешь, что, если у тебя бабки, ты можешь людьми вообще помыкать, да?! Ты меня, блин, в рабство взял этими деньгами, да?! А меня, между прочим, так и не застрелили, и если бы застрелили, то моя смерть была бы на тебе, как и Нонкина!! На тебе кровищи, Данилов, как на киллере каком-нибудь, ты посмотри на себя!..
— Веник.
Кружка сквозь перчатку приятно грела руку, тепло поднималось вверх, и казалось, что ее дергает не так сильно, как раньше.
— Ну ладно!! Ну и черт с тобой!! Ну и подавись ты!.. На том свете!.. Ты еще узнаешь!.. Твою мать…
— Веник, хватит. Я все равно ничего не понимаю в цирковых представлениях. Давай говори, и я поеду.
— Хорошо, — воскликнул Веник трагическим голосом, — хрен с тобой!
Он упал на стул, со всего маху придвинулся и просвистел Данилову в лицо:
— Я был у бабы.
