Ну конечно. Вот отчего он проснулся. Из распахнутой двери послышалась приглушенная возня, потом мышиный писк и наконец вопль, не слишком громкий, но требовательный."
"— Сейчас, сейчас, — забормотал Данилов, скатываясь с кровати. Спросонья он никак не мог попасть ногами в пижамные штаны, брошенные на ковре. Штанины все время закручивались не туда, куда надо, путались между собой, Данилов скакал на одной ноге, напряженно вслушиваясь в темноту.
Вопль повторился — погромче и подлиннее. Данилов наконец натянул штаны и ринулся в соседнюю комнату, бывшую спальню.
Теперь они с Мартой жили в бывшем кабинете, а бывшую спальню занимал восьмимесячный Степан, которого нежные родители именовали поросенком.
В бывшей спальне горел ночник — желтый месяц, помигивающий хитрым глазом, — шевелились и дрожали нитки «дождя» на невысокой елке, воздушные шары на стенах казались огромными и темными.
Пахло тальком, кремом и его, Данилова, ребенком.
Этот самый ребенок лежал поперек кровати — толстые ножки, обтянутые белой пижамой, торчали между прутьями деревянного заборчика.
Одеяло было сбито и возвышалось неровным холмиком. Животом на холмике, головой вниз, сын Данилова пытался спать.
— Ты мой хороший, — прошептал Данилов и, подхватив Степана под живот, привычно выдернул одеяло, — разве так спят?
Степан был увесистый — шеи нет, руки и ноги в младенческих перетяжках, живот вперед.
Когда Данилов высвободил из заборчика ножки, уложил как следует толстое тельце и накрыл одеялом, Степан приподнялся на локтях и стал тыкаться мордочкой по углам.
Глаз он не открывал, но хмурил лоб и складывал губы — готовился зареветь. Данилов ловко сунул соску в херувимский ротик и тихонько похлопал Степана по спине. Ротик усердно заработал, нос засопел, и через две минуты Степан спал надежно и крепко.
Если повезет, проспит до утра.
Впрочем, подумал Данилов с некоторым удовлетворением, следующая очередь вставать — не его. Он свое «вставание» отработал с блеском.
Данилов еще постоял над Степаном — спать уже хотелось не так остро.
Какое счастье, что у него сын.
Еще год назад ничего подобного невозможно было себе представить, а сейчас у него сын. Его собственный сын — четыре зуба, восемь килограммов, толстые ноги, неловкие пальцы, заинтересованная, совсем младенческая мордаха, ночной колпак с кисточкой, купленный Мартой «для смеху», первые ботиночки, слюни ручьем, веселые глаза, так похожие на глаза Марты. Если повезет, встать придется раза два за ночь. Не повезет — сколько угодно.
