Когда царевны вывели плачущую Харавониху, боярин, разбитый ударом, ещё дышал.
Эрелис припал на колени. В его ладонях судорожно стиснутая рука Харавона наконец обмякла, расслабилась."
"– Бла… го… словен… госу… дарь, – выдохнули перекошенные губы. С мукой, через великую силу, но внятно.
Тут жила на лбу вздулась уже у Эрелиса. Эльбиз пала рядом с братом, её руки легли поверх его рук. Сберечь! Удержать!..
Память Ознобиши листала целебники, искала спасительное средство, но находила лишь что-то о чуде царского прикосновения.
Царята вновь слились для него в единое существо, став неразличимыми близнецами, двумя крыльями одной силы… очень могущественной, хоть и не вполне себя сознающей…
В зрачках Харавона расплывались дальние огоньки, пристальный взгляд стремился за окоёмы. Стенной жирник испустил струйку копоти, пламя норовило соскочить с фитилька.
– Не смей тыл казать, боярин. Не срамись, – сквозь зубы выговорил Эрелис.
Харавон моргнул. И ещё раз. Дыхание стало ровнее. Взгляд медленно возвращался в пределы этого мира.
И даже левая, обвисшая щека ни дать ни взять подобралась, морщина от носа к губам вновь стала резкой.
Ознобише помстилась бледная тень, отступившая от боярина. Недалеко… совсем недалеко…
– Присмотришь, сестра, – велел Эрелис отрывисто.
Прав был Невлин!..
Незачем погружать нежный девичий ум в ярость и кровь прошлого!..
Иначе дождёшься от голубки соколиного лёта и за голову схватишься: как обуздать?..
Пока ослабевшему боярину ладили носилки, Вагурка живой ногой доставила царевне оружие, стёганку и кольчужку.
Сама, без приказа смекнула, какая подсоба требовалась Эльбиз. Верный друг, боевой нож! Кинжал славного коленчатого уклада, сущий меч для девичьей руки! Любым врагам память запечатлеть. Не на ту царевну напали, чтобы тихо закололась сайхьяном, спасаясь от поругания!
Жадно облачаясь, Эльбиз перехватывала ладонь Харавона то одной рукой, то другой. Не отпускать! Она легко управлялась с головными болями брата. Зашёптывала кровоподтёки Сибиру и рындам. Хватит ли силы сражённого боярина от мостика оттащить? «Делай что можешь.
А непосильное…»
Царевна Змеда, сперва ошарашенная проворством событий, словно очнулась и в свой черёд подоспела к великой сестре. Как могла укрепила её руки своими.
Отроки взялись за копья, всунутые под щит, подняли, зашагали.
На узкой витой лестнице носилки поворачивались с трудом. Тогда вспомнили про подъёмник, но тот был чуть просторнее кресла, да и делался для владыки, то есть ветшал в праздности.
