— Даже покончить с собой нормально не можешь!
Все в ее облике: и тонкие поджатые губы, и неестественно прямая осанка, и черная вуалетка (траурная?), и строгое платье в пол в стиле Марии Складовской-Кюри — меркло по сравнению с флюидами презрения, которые она излучала так же убийственно и беспрестанно, как кусок полония — бета-частицы.
— А вы, собственно, кто будете? — осведомилась я, старательно скрывая, что каждое слово для меня — как нож в горло.
— Как — кто? Твоя родная мать!
«С такой матушкой и врагов не надо», — успело промелькнуть в голове, прежде чем я услышала:
— И раз уж ты очнулась, собирайся. Отныне ты больше не будешь выставлять нашу семью на посмешище. Отец оплатил взнос, чтобы тебя приняли в обитель Святой мученицы Азазеллы как послушницу…
Из всего услышанного я поняла только одно: в секту не пойду! А как иначе назвать монастырь, где есть членский взнос?
Я не для того вела переговоры со Смертью, чтобы остаток жизни коротать в монастырских стенах.
Опустила взгляд на одеяло. Если месть — дитя злости, а изворотливость — сестра жажды жизни, то сейчас в моей душе эти родственницы собрались на срочный семейный совет.
Мозг лихорадочно соображал. Притвориться, что лишилась чувств? Трюк бы сработал, но только не в лечебнице, где симулянток раскрывают на раз.
Сопротивляться? Не факт, что я на ногах смогу устоять, не то что нокаутировать эту маман. А что, если… Лучшая ложь — полуправда.
Судя по тону этой «добросердечной» родительницы, она привыкла к беспрекословному подчинению. Такая если скажет: «Лети!» — разрешается лишь уточнить: «На какой высоте?»
— Да, конечно. — Я постаралась придать голосу как можно больше кротости и смирения, добавив: — Как скажете, маменька.
— Последние слова выдавила из себя, как хирург — гной из фурункула: не жалея больного. Пусть горло жгло, главное, чтобы интонация не подкачала.
Правда, взгляда от одеяла все же не отрывала, боясь, что глаза могут выдать мои истинные, исключительно членовредительские чувства.
В хорошей постановке за репликой должно идти действие.
