Тогда бы, вздумай Рей взбунтоваться, она, матушка, уже не ощущала бы вины за то, что решила упрятать дочурку в богадельню.
Но, так или иначе, теперь это уже не мое дело. Мое — гораздо более прозаичное и насущное — процесс удирания.
Дом скорби, как и всякое приличное заведение такого толка, находился за городской чертой. Пока мы ехали сюда, мне было слегка не до любования пейзажем за окном. А вот сейчас, отодвинув шторку, я могла наблюдать, как чахлые деревца, навевающие мысль о болотах, сменяются перелесками, а потом и вовсе полями.
И наконец появился город. Точнее, городок. Сначала ветхие лачуги, окольцевавшие более богатый центральный район, подобно ассасинам, измором бравшим Иерусалим. За домами бедноты на холмах виднелись вычурные крыши всех возможных цветов. Парочка даже блестела не хуже церковных куполов, что покрывают сусальным золотом. Но больше всего меня поразило не это: да, морем в той дыре, куда меня занесло, и не пахло (во всех смыслах этого слова), но пирс был.
И находился он на самой высокой точке. К нему только что причалил дирижабль. Лопасти здоровенной махины все замедляли ход, готовясь к швартовке.
Неровно сглотнула: в свете пережитого я начала слегка побаиваться высоты. Но оказаться в дурке боялась еще больше. Оттого из городишка, где мою предшественницу довели до самоубийства, надо было делать ноги, а то я их ненароком с такими родственничками протяну.
За окном гомон босоногой детворы с порепанными пятками перемежался с криками луженых глоток, глухими ударами и женской базарной трескотней.
Вокзал — он везде вокзал. Что железнодорожный, что водный, что вот такой вот — воздушный. Едва вышла из кареты, как меня поглотила суета, ввинчиваясь в мозг воплями, проникая в ноздри диким смешением запахов пряностей и нечистот, толкая под локоть спешащими пассажирами."
"Да, городок оказался небольшой, скорее разросшаяся слободка, где многие знают друг друга в лицо, но не по имени. Насколько я успела понять, главной, а может, и единственной его достопримечательностью был вот этот вот порт.
Он же и базарная площадь, и место казни, если судить по виселице, что расположилась в одном из углов. Последняя в лучших традициях гранд-дамы, для которой выйти в свет без ювелирных изысков — моветон, гордо демонстрировала в качестве драгоценной подвески висельника. Увы, плебс украшением не впечатлился, в отличие от воронья, с энтузиазмом дегустировавшего «шведский стол».
