Она медленно положила дорогую перьевую ручку на стопку документов.
Щелчок показался в оглушающей тишине кабинета неестественно громким.
Перед ее столом стоял Игорь Степанович Шаповалов. Его лицо, обычно живое и выразительное, сейчас походило на гранитную маску, и лишь в глубине серых глаз бушевала плохо скрытая, холодная ярость. Ярость на себя, на своих подчиненных, на весь этот мир.
Рядом с ним, словно его жалкая тень, стояла Алина Борисова. Вернее то, что от нее осталось. Идеально уложенные утром волосы растрепались, макияж был безнадежно испорчен размазанными по щекам слезами, а тонкие пальцы, стиснутые в кулаки, мелко и непрерывно дрожали.
Она смотрела в пол, боясь поднять глаза.
— Игорь Степанович, — голос Кобрук был ровным и спокойным. Эта выверенная годами интонация действовала на подчиненных хуже любого крика. — Объясните мне, как в вашем, образцово-показательном хирургическом отделении стала возможной подмена результатов анализов с риском для жизни пациента?
Шаповалов сжал кулаки так, что побелели костяшки.
— Анна Витальевна, я сам в шоке. Я клянусь, никогда бы не подумал, что она способна…
— Достаточно, — Кобрук подняла свою изящную руку с безупречным маникюром, обрывая его на полуслове. — Вы — заведующий. Это произошло под вашим руководством. Полная и безоговорочная ответственность лежит на вас. Точка.
Борисова вздрогнула и что-то пролепетала. Голос сорвался, превратившись в жалкий, прерывистый шепот. Она откашлялась и предприняла вторую, более успешную попытку.
— Я… я была уверена в своем диагнозе… — выдавила она, наконец осмелившись поднять на главврача свои заплаканные глаза.
— Системный васкулит… все симптомы совпадали… а Разумовский… он же просто адепт…
Кобрук медленно повернула к ней голову. Ее взгляд, словно два осколка льда, впился в лицо девушки.
— Вы были настолько уверены, что решили подделать результаты анализов?
Борисова съежилась, словно от физического удара.
— Я думала… время уходит… Пациент умирал… Я просто хотела… помочь…
— И вы решили сыграть в Бога? — голос Кобрук стал еще тише, почти неразличимым, и от этого по кабинету словно пронесся могильный холод.
— Вы решили, что имеете право вершить судьбу человека, основываясь на своих догадках и вранье?
В дверь тихо, но настойчиво постучали. Не дожидаясь ответа, она открылась, и в кабинет вошел Корнелий Фомич Мышкин.
Строгий костюм сидел на нем безупречно, в руках он держал объемистую кожаную папку, а на его лице, как всегда, не отражалось ни единой эмоции.
