Я последовала за ним, на ходу развязывая фартук. Уэстон подождал, пока я сяду, потом тоже опустился на стул и сложил руки на столе, переплетя длинные пальцы. Я попыталась представить, как эти руки держат оружие. Вот Уэстон тщательно прицеливается в другого человека. В душе вновь всколыхнулись грусть и страх, к которым примешивалась злость на Коннора и Уэстона. Как они могли подвергнуть себя такой опасности?
– Хотел тебя увидеть, – тихо проговорил Уэстон. – Поговорить с тобой. Мы давно не разговаривали.
– Ты, должно быть, очень занят сборами.
Он кивнул.
– Нам с Коннором нужно уложить кучу вещей.
– Правда? Укладываете вещи? – спросила я, криво усмехаясь. – Ну да, это же серьезная работа, двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. Поэтому от Коннора нет ни слуху ни духу?
– Нет, – произнес Уэстон тихим, напряженным голосом.
Я покачала головой и затуманенным от слез взглядом оглядела соседние столики.
– Чувствую себя так, будто катаюсь на американских горках, хотя вообще не хотела идти на этот аттракцион.
Но я уже села в вагончик и еду. Вверх, вниз. Выше, ниже. А теперь я не могу сойти.
– Я понял.
– Неужели? – рявкнула я и вскинула руку, не дав ему возможности ответить. – Не важно. Прямо сейчас я не хочу о нем говорить.
– Понял. Я пришел сюда поговорить с тобой. Как твой отец? И ферма?
– Папе лучше, но он еще слаб. Не знаю, станет ли он таким же сильным, как до сердечного приступа. Ему ведь делали шунтирование. А ферма переживает трудные времена.
– Расскажи.
– Тут особо нечего рассказывать.
Обычная история, каких множество. Дела идут плохо, долгов куча, банк лютует.
– Насколько велик долг?
– Нельзя сказать, что сумма неподъемная, но столько денег у нас сейчас нет. – Я посмотрела на него. – Это все, что я могу тебе сказать.
– А что с твоим гарвардским проектом?
– Он не существует. – Я натянуто улыбнулась. – В последнее время я немного отвлеклась от учебы.
– Мне жаль, – тихо сказал Уэстон.
– Почему тебе жаль?
Он пожал плечами и похрустел костяшками пальцев.
– Я же твой друг.
Мне жаль, что ты страдаешь, Отем.
На глаза снова навернулись слезы, я тяжело сглотнула.
– Я соврала. Мне хочется о нем поговорить. Как он?
– Напуган, – ответил Уэстон. – Нам не положено в этом признаваться, но нам страшно.
– Это не повод играть со мной в молчанку.
– Нет, не повод.
– Честное слово, Уэстон, такое чувство, будто парень, писавший мне письма из тренировочного лагеря, куда-то исчез.
Уэстон медленно кивнул, потер переносицу. И ничего не сказал.
