"
"Неопределенность любого положения – самое тягостное для любого – каждый стремится прояснить для себя хотя бы что-нибудь, чтобы не находиться в состоянии, которое напрягает мысль, неспособную разрешить все сложности, и только очень рассудительные и сильной воли люди могут себя сдерживать в этих неопределенных ситуациях, и есть такие, которые никогда не попадают в такие обстоятельства, что им нужно что-то прояснять, они всегда в выигрыше, им кажется, что никакие словесные выяснения ничего не проясняют, а только отнимают время.
Сама жизнь проясняет ситуацию, но терпение не может ждать, оно рвется, чтобы выяснить, и ничего из этих выяснений не получается, и на смену спешит раздражение и разочарование.
Андрей Степанович был на той стадии нетерпения, когда любая информация, плохая или хорошая, облегчает страдание. И оно даже стремится дойти до своего предела, чтобы силы иссякли его поддерживать, и тогда наступает облегчение. От разговора с Лилечкой страдания Андрея Степановича усугубились до такой степени, что он был на грани нервного срыва.
Он не находил себе места. Мысли его метались из стороны в сторону – то Лилечка, то мама, то друзья хороводом кружили вокруг него, где он стоит в центре и тоже крутится, но в другую сторону. Он засыпает тревожным сном, и когда вдруг просыпается, чувствует, что в его жизни случилось что-то ужасное, но он не может вспомнить, что именно, и опять засыпает.
В таком полусне-полубреду он находился несколько дней.
За это время никто его не беспокоил, и этому обстоятельству он был рад. Он выходил на улицу, что-то покупал в магазине, возвращался к себе и, поев наскоро, опять погружался в свое несчастье. Он стремился в нем погибнуть до конца.
Ему не приходили мысли о смерти, ему не приходили мысли о жизни – он жил в своем горе так глубоко, что ничего не видел вокруг, он наслаждался этим чувством безысходности, он его усугублял и ослаблял, и это манипулирование доставляло ему радость власти над своим горем.
Он открыл для себя удовольствие в несчастье, он чувствовал, что этого он в жизни никогда не испытывал, и его разум находил в его теперешнем положении способ испытывать мазохистское удовольствие от боли, боли душевной, которую он иногда подхлестывал воспоминаньями для получения удовольствия.
Этот новый способ существования как будто был специально придуман для таких, как Андрей Степанович, – в этом он чувствовал свою избранность.
