У меня до сих пор все это в башке не укладывается.
— Егор, — она меня не слушает, поднимается вместе со мной.
Ну что за упрямая женщина?
— Мам, здесь подожди, — рявкаю на мать, впервые за свою жизнь позволив себе повысить на нее голос.
А потом я резко дергаю на себя дверь кабинета отца, он ее не запер, уже хорошо.
Может ждал? Вряд ли.
Отец стоит у окна, ко мне спиной, одна рука в кармане, вторая согнута в локте.
Едва я ступаю на порог кабинета, отец оборачивается. На лице его нет ни единой эмоции, только усмешка кривая, в руке полупустой бокал.
— Пришел, значит. Пожаловалась?
Когда он стал таким? В какой момент в нем родилось это высокомерие, пафос? Я раньше ничего подобного не замечал, а теперь… Он вот так просто может обидеть человека, так просто втоптать его в грязь? Не заботясь ни о ком вокруг, взять на себя ответственность и сделать выбор за других.
— Ты кем себя почувствовал, пап? Богом?
Я даже не пытаюсь контролировать свой тон. Мне совершенно плевать, как звучат мои слова. Потому что человек напротив явно чего-то попутал.
— Не зарывайся, — рявкает, явно недовольный моим поведением.
Подходит к столу, с шумом ставит на него бокал.
— А то что, блядь? Что ты можешь сделать? Запугать меня, как ее? Что?
Я делаю шаг вперед, надвигаясь на отца. Он даже с места не двигается, меня взглядом, горящим буравит. И я сейчас как никогда рад, что не сорвался, что не поехал сюда сразу, как только услышал историю Александровны. Нашу с ней, блядь, не случившуюся историю. Из-за этого мудака холеного не случившуюся.
Потому что просто прибил бы, наверное, родного, мать его, отца.
— Тон убавь.
— А нахер не пойти тебе?
— Женя, Егор! Что здесь происходит, — за спиной раздается обеспокоенный голос матери. Я же просил ее, ну просил же не ходить за мной.
— А ничего, мам, просто муж у тебя козел редкостный, как оказалось.
— Егор, ты забываешься, — отец рычит предостерегающе, сам на меня надвигается.
— Я? Я, блядь, забываюсь? Может это я твою любимую женщину запугивал? Может это я угрожал? Серьезно, пап? Воевать с женщиной? Тебе самому от себя не противно?
— С вертихвосткой, которая себе дурочка нашла? Ты совсем умом тронулся? Сколько ей? Двадцать три, мать твою! А тебе? У нее ребенок, куда ты вообще лезешь?
Я поздно понимаю, что творю, буквально в два шага преодолев разделяющее нас с отцом расстояние, хватаю его за лацканы пиджака и, толкнув назад, прижимаю к столу.
В себя прихожу только от звенящего в ушах крика матери.
