Который ломает и скручивает так, что ребра трещат.
Мысленно прошу ее
Только не говори «Да», малыш. Только не говори. Лучше нахуй пошли. Разозлись, отбрось руки, наори. Только не смотри так серьезно, как школьница на экзамене, которая обдумывает как правильнее ответить на вопрос, ответ на который она выучила наизусть…
— А ты хочешь знать правду? — спрашивает меня моя серьезная жена.
Нет, блядь, уже нет.
Особенно когда ты так хмуришься. Но задний ход уже включать поздно. Тут только выслушать ответ и отползать с минимальными потерями.
— Мне уже страшно, — пробую пошутить, но все-таки отвечаю. — Да, хочу.
— Тогда сначала ты мне скажи правду. Ты бы ко мне вернулся через сколько там лет после того, как все улеглось? Только честно?
Вглядывается мне в глаза, пытается разглядеть там ответ."
"Можно сказать «Да, конечно, малыш! Даже не сомневайся!». Сгрести ее в охапку, как я уже делал, свести к дебильной шутке, только…
Нихуя это не работает. Она будет продолжать вариться в своих сомнениях и частично будет права.
— Пойдем, сядем, — предлагаю ей, показывая на лавочку, — там и поговорим.
Тяну ее за руку, Лиза послушно идет за мной. Я сажусь первым, у меня теплое пальто, зад не замерзнет. А ее сажаю себе на колени, крепко обняв руками.
Она все равно тоненькая и стройная, только живот впереди торчит как мячик. А так это все тот же мой Стебелек.
— Говори сначала ты, — предлагаю ей, — почему ты уверена, что я бы за тобой не вернулся? Ты же ведешь со мной мысленные многочасовые диалоги? Предлагаю их все озвучить адресату, который сейчас сидит перед тобой.
Она упирается мне руками в плечи и упрямо поджимает губы. Судя по вздернутому подбородку, с монологами я попал в цель.
— Ты сказал, что дал мне полную свободу, — начинает медленно. — Разве это не означает, что такую же свободу ты оставил и за собой?
Задумываюсь буквально на доли секунды.
Можно солгать, но я сейчас я чувствую, что Лиза не то, что открылась мне. Нет, слишком много чести. Но она приоткрыла створки своей ракушки, в которой все это время от меня пряталась.
Я держу ее в руках, буквально кожей ощущая, что она вся как оголенный нерв. И любая моя ложь, даже простой стеб будет как наждачка по нежной беззащитной плоти.
Поэтому лучше правда. И я хуярю этой правдой самого себя в первую очередь.
Не одна моя малышка вела сама с собой эти ебучие мысленные монологи. Я тоже давно самого себя разложил и расчленил.
— Ты все правильно говоришь, малыш. Я тогда ни в чем не мог поклясться.
