Видите, уже начинают опускаться!
– Ой, Николай Алексеевич, когда у меня останется только проблема с веками, я сразу к вам приду. Обещаю!
Стали обсуждать, как резать будут. На ней было крайне удобное для таких случаев платье: кокетка кнопочками соединялась с основной частью, которая представляла собой жатую джинсовую ткань. Наряд позволял легко оголять любую часть автономно от остального, платье абсолютно не мялось, в общем, незаменимо при частом общении с медициной. И красивое, вечное, как любая дорогая вещь.
Но сегодня даже платье не спасло. Заставили полностью раздеться. И начали рисовать черным фломастером на ее теле, определять линии разрезов. Просили не смывать. Обсуждали, откуда мышцу брать будут, где лоскут кожи возьмут.
– Кожу брать негде. Можем со спины вырезать.
– Нет, со спины не дам! – Она еще мечтала походить в маленьком черном платье с обнаженной до попы спиной.
– Нагнитесь, я посмотрю, можно ли что с живота собрать.
Она нагнулась. Когда же это кончится?
– Ну, хорошо, можно постараться.
Нюша обрадовалась: еще лучше будет. Все-таки трое детей, сколько пресс ни качай, а растянутую кожу куда денешь?
Сергей Михайлович повел показывать палаты. Все как обычно. Белье не выдают, надо приносить с собой, лекарства – само собой, туалет далеко, не слишком чисто.
Андрей не выдержал: а нельзя положить куда-нибудь в другое место?
И она оказалась в палате, которая ничем не отличалась от single room в далеком отеле, только пальмы из окна не торчали. И все вокруг в белых халатах.
Больница была где-то на Соколе.
Оперировали больше шести часов три хирурга с Каширки: два онколога и пластический хирург. Андрей видел врачей после операции – шатались. Даже «Ноздрев» сник.
Очнулась она на следующее утро в послеоперационной палате: солнце било в глаза. 19 июня. В Москве уже взрослая зелень, но еще не жухлая, хочется на улицу. Дежурный врач поправил занавеску. Стало легче. Почувствовала себя огромным неподвижным Гулливером, которого многочисленные лилипуты приковали тысячами иголочек к земле – не повернуться.
Осторожно провела рукой по телу – все перебинтовано, заклеено, кругом трубки с банками торчат. Вспомнила, что ела двое суток назад, очень хотелось пить. Но попросить не решалась: вдруг не сможет справиться с «уткой». Подошла женщина-анестезиолог.
– Тошнит?
– Нет, ничего.
– Я посмотрела в карте. Вы сама – мама, а всю операцию кричали: мама, мама. Первый раз такое. Обычно кричат другое.
