— А маму хоронить сможешь, зная, что могла спасти?
— Я…
— Только, Оксан, дело будет между нами, слышишь? — подходит ближе и доверительно начинает шептать: — Они оба в отчаянии, но знаешь, что самое страшное? Не получится ничего из ее яйцеклеток. Я уверена. Ко мне вчера ее муж приходил на частный прием, поговорили по душам. Говорит, если не будет ребенка, конец его браку и, по моему личному мнению, психике этой дамочки. Совсем она ку-ку стала после неудач с ЭКО и других проблем со здоровьем.
— Не понимаю, что вы имеете в виду? — со страхом спрашиваю я.
— Он готов на всё, говорит, даже согласен на другую яйцеклетку. Так я вот думаю: твою? Да, знаю-знаю, запрещено, незаконно… Но с документами всё уладим, Оксан, ты не волнуйся насчет этого. Ребенок может родиться еще один, второй, третий, а мама у тебя одна…
***
Встряхиваю головой, вперивая невидящий взгляд в Гену, севшего за руль. Машина трогается с места, а он сует мне в руку какую-то бумажку.
— Выяснил адрес Бакаева. Вбей в навигатор. Едем за Лизой.
Глава 3
— Попробуй поспать, — кивает мне Гена после очередной остановки на заправочной станции, где мы остановились на короткое время. Он стоит, курит, пыхтит своей вонючей сигаретой, а я оглядываю его, стоящего ко мне вполоборота, потираю замерзшие плечи. Я вся продрогла, хотя на улице жара, солнце слепит и ни единого ветерка. Но мне зябко, я вся дрожу и, кажется, даже заболеваю.
Мы добираемся до Москвы уже восемь часов. Домой заехали только за документами, покидали вещи по сумкам, даже не поели, очень спешили.
Теперь у меня от голода ноет желудок, но есть не могу. Пробовала — не получается. Я неспособна принимать пищу, беспокойство за дочь совершенно лишило меня сил.
Гена раздражает. Всем. И как курит, порой сплевывая и нервно покусывая губы, и как смотрит на меня. В какой-то мере снисходительно — с высоты своего возраста, он на пятнадцать лет старше меня. В меру осуждающе — он так и не простил мне решение стать суррогатной матерью, вернее то, что я с ним и мамой не посоветовалась и за его спиной сделала это.
Сестру свою вычеркнул из жизни и до сих пор не может говорить о ней спокойно, так, чтобы не облить помоями.
— Как я могу спать, Ген? — задаю риторический вопрос. Он же плотно сжимает бледные губы и выбрасывает сигарету, идет ко мне и кладет руку на поясницу, подталкивая к машине.
— Все же попробуй. И перестань уже плакать, лицо опухло. Ты в таком виде будешь разговаривать с Бакаевым? Вот что, лялька, ложись на заднее сиденье и поспи.
