И все это так сильно напоминало давнее, почти забытое, так ярко являло невозвратно минувшие годы, когда жизнь переливалась лишь радужными цветами, что Петр не выдержал и застонал.
О Никольском он больше не думал.
39
Тихо оседала пыль, просекаемая косыми лучами солнца, медленно идущего на закат. Жители Огневой Заимки, от мала до велика, стояли возле храма и, прикрывая ладошками, картузами, платками глаза от солнца, смотрели вдаль, на эту оседающую пыль, и молчали, каждый по-своему переживая только что увиденное.
Даже ребятишки, охваченные общей торжественностью взрослых, не кричали и не бегали наперегонки.
И когда поезд из множества экипажей окончательно растаял, уйдя в необъятное пространство окоема, когда осела и улеглась пыль, поднятая колесами и копытами резвых лошадей, все разом, громко, перебивая друг друга, заговорили. Каждый торопился вспомнить и пересказать свое, словно только с ним одним и случившееся.
Захар Коровин хвастался серебряными рублями, которыми одарил его высокий пассажир за лихую езду, и повторял, повторял, как заведенный:
— Князь! Ба-ря-тин-ский! Важнючий господин! Ты, говорит, добрый ездок и лошади у тебя справные.
На, говорит, тебе за службу. И серебра отсыпал, вот…
Он встряхивал в заскорузлой пригоршне серебряные рубли, дивовался на них, шмыгал носом и после короткого перерыва заводил с самого начала:
— Князь! Ба-ря-тин-ский!
Староста Тюрин, подносивший Наследнику хлеб-соль на серебряном блюде, награжден был серебряными часами.
Он то открывал крышку, на которой выгравирован был герб империи, глядел на циферблат, то снова захлопывал ее и прикладывал часы к уху, слушая равномерное тиканье механизма, при этом так широко и довольно улыбался, что шевелилась вся его окладистая борода.
Тихон Трофимович за строительство храма, в котором Наследник изволил отстоять молебен, пожалован был портретом Его Высочества с собственноручной подписью.
Портрет был оправлен в изящную серебряную рамку с короной наверху. Тихон Трофимович вглядывался в фотографию человека, которого совсем недавно видел перед собой, и как-то слабо верил, что это происходило именно с ним. «Надо же, сам Царевич, Наследник Государя…» — растерянно думал он, заново вспоминая ласковый взгляд и негромкий голос Наследника."
"Мало-помалу народ стал расходиться, оживленный говор укатывался в улицы и в переулки.
