Ты ведь тоже хотел… Разве нет?.. Ты ответил мне согласием…
– Т-ты… эт-то… – продолжал он беспомощно выталкивать слова, для большей ясности указывая пальцем себе на горло и на низ живота. – Эт-то…
И, будучи не в состоянии больше переносить свою унизительную беспомощность, выбежал из комнаты.
Несколько часов спустя Дафне передали записку следующего содержания:"
"«Неотложные дела в другом поместье требуют моего срочного присутствия. Надеюсь, ты поставишь меня в известность о том, чем окончилась твоя попытка…
Если тебе что-то понадобится, обращайся к моему управляющему, он получил соответствующие распоряжения.
Саймон».
Небольшой листок бумаги выскользнул из рук Дафны и медленно опустился на пол. Из груди вырвались рыдания, и она прижала ладонь к губам.
Он оставил ее. Бросил. Она понимала: супруг рассержен, взбешен, – и была готова к тому, что он не захочет простить ее. Но она и подумать не могла, что Саймон может уехать.
Даже когда он выбежал из комнаты, хлопнув дверью, она не теряла надежды, что со временем их разногласия – если можно это так назвать – исчезнут.
Конечно, она была наивна, но кто запрещает надеяться. Она полагала, что ее любовь к нему сможет излечить его от болезни души, изгнать из нее ненависть к отцу.
Как неразумна она была. Как уверена в своих силах. В силе любви. И как глупо с ее стороны было надеяться на благополучный исход.
Воспитанная в кругу семьи, она, конечно, не знала жизни, а действительность оказалась значительно сложнее, чем ей представлялось.
И грубее.
Дафна никогда не воображала, что все блага жизни будут преподнесены ей на золотом блюде, но полагала, что, если она научится управлять своими помыслами, сумеет относиться к другим так, как желала бы, чтобы относились к ней – о чем и толкует Евангелие, – если сумеет все это, то будет в какой-то мере вознаграждена.
Не теперь, но, возможно, в будущем.
Однако то, что произошло сейчас между нею и мужем, лишило ее всякой надежды.
В доме стояла полная тишина, Дафна никого не встретила по пути в желтую гостиную. Уж не избегают ли ее все слуги после скандала, свидетелями которого кто-то из них наверняка был, и этот кто-то вполне мог поделиться со всеми остальными тем, что услышал?
Одни, возможно, злорадствуют, другие жалеют, но и от того и от другого не легче. Дафна вздохнула: грусть, которая ее охватила, не излечивается сочувствием – слишком она велика.
