Осторожно двинувшись за этим мужчиной, я бесшумно ступала своими мягкими поношенными балетками по начищенному полу танцевального зала, кожей ощущая взгляды всех мужчин на себе, словно они были стаей стервятников, а я белым козликом, который шел на бойню, в душе надеясь, что это будет водопой…
Я молча следовала за ним, заставляя себя дышать ровно и с одинаковыми интервалами, которые считала про себя, не замечая, как мы прошли множество дверей, остановившись, наконец у одной, самой большой, которая открывалась двумя створками.
Мужчина осторожно постучал, прежде чем чуть приоткрыть дверь и так же осторожно произнес, словно мог получить пулю в лоб сказав что-то не то:
— Босс…к вам пришли….
Я лишь на секунду подняла глаза от пола, мельком заглянув в приоткрытую дверь, чтобы увидеть большой кабинет, где за столом сидел тот, кто держал в страхе почти весь город, занимаясь каким-то бумагами.
Безупречный. Он был как всегда безупречный в своем черном костюме и белой рубашке.
Этакая элегантная мажористая смерть, в образе истинного плэйбоя с необычными миндалевидными черными глазами, идеальной прической и этой притягательной черной щетиной.
Он был словно ожившей обложкой журнала, когда даже иссиня — черные волосы были зачесаны волосок к волоску.
— Я занят.
Почему меня всегда удивляло, что Хан говорил без акцента? То, что он был метисом, и его кожа была золотистой, но далеко не смуглой, вводило меня в такое заблуждение?
Занят. Счастье какое! Даже если потом ему скажут, что приходила именно я, было не так страшно, как стоять перед ним здесь и сейчас, покрываясь потом, и стараясь не обращать внимания на то, что сердце уже сейчас истерично колотилось внутри.
Человек просто не может притягивать и отталкивать с такой силой одновременно! Я ненавидела его….но не могла не признать, что он был красивым. Необычным. Знойным со своей восточной внешностью…не понимая, как красота не спасает мир, а нещадно губит его.
Мужчина в футболке, не пикнув больше ни звука, молчаливо кивнул, потянувшись к ручке, чтобы закрыть дверь и выпустить меня на временную свободу, когда Хан поднял глаза от бумаг, и я на секунду потерялась в этой непроглядной ночи, тонущей в черных ресницах.
Красивые, но такие жуткие глаза, в которых можно было утонуть, словно в воронке, сгинув с черной бесконечности, где не было и доли эмоций.
Нет. Хан не удивился. Не был раздражен. Он даже не моргнул, когда проговорил, как всегда спокойно и подчеркнуто отрешенно:
— Впусти.
